Он кивнул.
— Достань бинт.
Она выбралась из-под бревен.
— Бинт? — переспросила она.
— Да. Вот черт. — Он не очень уверенно улыбнулся ей. — Ты не бойся.
Она видела, что он не падает, и все-таки ей было очень страшно за него и за себя тоже. Она подошла к чемодану и стала шарить в нем, бинт не попадался, и она стала выкладывать на крышку вещь за вещью. Движения ее были медленными, она мучительно хотела делать все быстрее, но, как во сне, не могла.
Она нашла бинт и протянула его.
— Вот.
Он не взял бинт, а, не отнимая ладони от плеча, раненой рукой расстегнул ремень, уронил его на колени, взялся за край гимнастерки и попросил:
— Помоги спять.
Она отложила бинт. Он наклонил голову, отнял руку от плеча, она стянула с него гимнастерку, и он зажал рану.
— Распечатай бинт, — сказал он.
Бинт был заделан в плотную масляную бумагу, из-под края бумаги торчала нитка. Она догадалась и дернула за нитку.
— Так, — сказал он.
Она сняла с бинта одну половину упаковки и вынула английскую булавку. На бинте оказались две марлевые подушечки.
— Все, — сказала она.
Он отдернул руку от плеча, и она торопливо наложила на длинную, но не очень глубокую рану подушечки, он поднял руку, и она несколько раз обернула вокруг них бинт. Бинт сейчас же промок от крови, и у нее снова поплыли перед глазами круги, но она опять сморгнула их.
— Туже, — сказал он. — Надо туже.
— Хорошо, — ответила она и стала мотать туже.
— На половине обведи за шею, — подсказал он.
— Зачем? — спросила она.
— Повязка не будет сваливаться.
— Обведу, — сказала она. — Она еще несколько раз обернула бинт и спросила. — Разве можно из этого, — она кивнула на автомат, — сбить самолет? Такой большой самолет?
Он тоже посмотрел на автомат.
— Я хотел по кабине. Еще туже. Так. Он шел метров на сто, может, и ниже.
Он даже не морщился, и ей стало спокойней.
— А на сто метров?
— Надо попасть в летчика. Правда, говорят, у них сейчас бронестекла…
— Бронестекла? — переспросила она. — Тогда зачем стрелять?
Он прищурился, как бы ища ответ.
— Понимаешь, я их после сорок первого видеть не могу.
— Но ведь это бессмысленно, — сказала она.
— Может быть. Но смысл иногда пропадает, — сосредоточенно объяснил он.
С каждым оборотом бинт промокал все меньше, под конец только в середине повязки осталось розовое пятнышко величиной с копейку.
— Бинт весь, — сказала она.
— Ничего, — сказал он. — Теперь разорви конец и завяжи.
— Так?
— Так.
— Больше ничего не надо делать?
— Ничего. Спасибо.
— Пожалуйста.
Он осторожно потрогал повязку, пересел на бревно и вздохнул так, как вздыхает человек, когда он только что переплыл реку и вышел на берег. Она села с ним рядом, повертела в руках булавку и пристегнула ее к куртке изнутри.
— Теперь не больно? — спросила она.
— Нет, — ответил он. — Сейчас еще просто горячо. Боль приходит потом.
— Меня почему-то тошнит, — пожаловалась Наташа.
— Это пройдет, — сказал Игорь. — Вон идут с водой, сейчас попьем.
— Зачем в бинте булавка?
— Если сам не сможешь завязать.
— А санитары? Ведь в бою должны быть санитары и сестры.
Игорь взял автомат, отделил от него пустую коробку и положил и то, и другое в чемодан. Он затолкал в него вещи и, придавив коленом крышку, застегнул замки. Все это он делал одной рукой, и движения его казались неловкими.
— Пока дождешься санитаров…
— Да. Наверно, на войне все…
— Ты просто не знала, — сказал он и сел опять на бревно.
— Мне было страшно, — призналась она погодя. — Тебе в первый раз было страшно?
— Страшно всегда, — объяснил он. — Просто надо… — Он не досказал, что просто надо.
— Всегда? Я думала, вы привыкли. Что просто надо? Кто так кричит?
Она начала различать и слышать мир. Он входил в нее криками раненых, их несли от поезда к станции, и она посмотрела туда.
Он повернул ее за плечо.
— Не смотри.
— Почему?
Она все-таки увидела пополам разорванный вагон, как из него вытаскивают и передают с рук на руки раненых, что около него ногами к рельсам лежит недлинный ряд штатских и военных, а к станции вытянулась движущаяся цепочка: в каждом звене ее было ядро — человек, которого вели или несли.
— Лучше не видеть, — сказал он хмуро.
— Почему? — переспросила она.
— Чтобы не знать, — ответил он.
— Но я хочу…
Он не дал ей досказать:
— Не надо хотеть!
— Не надо так грубо, — попросила она.
— Извини, — сказал он. — Не знать — значит не помнить. Зачем тебе все это? Это не для тебя.
Они помолчали.
— Хорошо, я не буду смотреть туда, — согласилась она. — Я буду смотреть на небо. Нет, лучше на лес.
К ним подошли тот рыжий солдат, который заглядывал в купе, и еще два солдата. У одного солдата был ручной пулемет, а другой нес полный котелок воды.
— Я видел, как ты бил. Но он здорово быстро шел, — сказал рыжий солдат.
Игорь протянул руку к котелку. Солдат с готовностью подал ему котелок, чуть расплескав, Игорь отдал котелок ей.
— Пей.
Вода была очень холодной, но она все пила и пила.
— Я бы тоже мог, нет патронов, — сказал пулеметчик Игорю. — Тыл. Заставили сдать. — Он достал кисет. — Свернуть тебе?
Игорь взял у него кисет.
— Я сам.
— Ты напейся сначала, — сказал рыжий солдат.
Игорь взял у нее котелок. Он выпил много, почти до дна.
