Похожие на улицах останавливались, с удивлением глядя на бегущих детей, кто-то пытался заговорить. Я не реагировала на них. В какой-то момент у меня закололо в боку, и я совсем перестала замечать, что творится вокруг. Меня волновала только эта новая пугающая боль внутри. На мосту была узорная ограда в виде волн, накрывающих нас с головой. Мы столпились у ограды и стали смотреть в дырки на движущуюся внизу воду. Никто из нас не спешил плеваться. Ярко светило солнце, вода внизу горела тысячей огней. Река была красивой, по-настоящему красивой в тот день. Скоро за нами приехали милицейские машины. Плюнуть успел только Паша.
Я внимательно наблюдала за родителями. Родители не были такими друзьями, как мы с Пашей, но все-таки были вместе. Я сделала вывод, что это они из-за нас с сестрой. Как-то один мальчик ударил меня в живот, и воспитательница отругала его, сказав, что девочек в живот бить ни в коем случае нельзя. Я потом спросила маму, почему так, и мама объяснила, что именно из живота у девочек появляются дети. До этого мне не приходило в голову, что мама мне не просто мама, а я из нее буквально вылезла. И так же мои дети вылезут из меня. С того момента сложное воспоминание о театре вокруг стало меркнуть. Мама была живым доказательством того, что все это правда, и я уже не чувствовала себя такой чужой. Про папу и его участие в процессе я тогда не спросила. Мне показалось естественным, что маме понадобился защитник от мужчин, которые могли ударить ее в живот.
В детском саду нас с Пашей считали кончеными. Мы ломали игрушки, рыли глубокие ямы, ели сладкие пыльные листья лип. Для нас это было захватывающе интересным познанием мира. Что будет, если… А что… там? На площадке для прогулок стояла деревянная беседка, внутри которой была скамья и закрытая дверь. Эта дверь нас с Пашей волновала особенно. Что мы только не делали, чтобы узнать, что за ней. Спрашивали у воспитательниц (те отмахивались: «Не вашего ума дело!»), напряженно вглядывались в темную полоску у самого пола, даже пытались выбить однажды – при этом я отделалась несколькими синяками на плече, а Паша получил сотрясение мозга и шрам на лбу. Я любила представлять, что там, за дверью. Паше не надоедало меня слушать. Мы понимали друг друга, как народ, от которого осталось только два человека. Маленький странный народ.
Паши не было, когда мне впервые сделали манту. Я считала себя смелой, но когда увидела шприц с иглой… как его втыкают прямо в руку, под кожу, и боль на лицах детей… Я впервые испугалась панически. Мне совсем не хотелось, чтобы со мной сделали то же самое. Я встала в самый конец очереди, умоляла, чтобы меня не трогали. В голове не укладывалось, как можно сделать такое с ребенком против его желания. Я надеялась, что в последний момент меня отпустят. Но меня не отпустили. Я вырывалась, кричала, плакала, как будто «режут меня, что ли». Мне показалось, ничего больнее в жизни нет.
Паша был моим переводчиком в общении с другими детьми и воспитателями. Только он и моя семья знали, что я умею вполне связно разговаривать. В саду я мычала, краснела и показывала себя неспособной ответить на самые простые вопросы. В шесть лет и меня, и Пашу родители планировали отдать в школу, но меня не взяли, так как, помимо всего прочего, я еще и не умела читать. У Паши таких проблем не было. Он читал, считал и даже писал – ему нравилось учиться. Пашу взяли в школу сразу, без проблем. В его последний день в детском саду мы так крепко вцепились друг в друга, что родителям пришлось нас отрывать и уводить друг от друга. Как только у нас земля не разошлась под ногами – должна была разойтись. В тот день мне как будто сделали манту много-много раз.
После ухода Паши я притихла, потеряла вкус к жизни. Видя пролетающие в воздухе «письма» – так мы называли белый пух – даже не думала пытаться их поймать. Наткнувшись в песке на закопанные и прикрытые стеклом чужие сокровища, больше не радовалась своей удаче и оставляла их нетронутыми. Однажды я поднялась в беседку и обнаружила, что дверь открыта. За ней оказался чуланчик с вениками, лопатами и граблями.
Через пару месяцев обеспокоенная моим состоянием мама привезла меня в гости к Паше, но он уже был первоклассник, практически космонавт, а я так и не оторвалась от Земли. У нас не осталось ничего общего, кроме воспоминаний, которые дети не ценят так, как взрослые. Не помню, когда я начала проявлять тягу к учебе: до или после той встречи, но я начала. Сейчас понимаю, что это позволило мне чувствовать себя не такой одинокой.
Скоро мама предложила мне выбрать кружок. Так был устроен мир вокруг: взрослые ходили на работу, а дети – в садик и в кружок. Я была пухлой девочкой, взбитой, как сливки. Мне хотелось похудеть. Поэтому я попросила записать меня на танцы. Раз в год мы с мамой ездили на Елку в заводской дом культуры. Там я читала Деду Морозу стишок, за что получала большой пакет с конфетами и печеньем. В том же доме культуры мама нашла хореографическую студию.
