Миа попросила Тамару выгнать с кухни морских свинок и аккуратно, встав на колени, стала собирать осколки чайника. Я вспомнил, что такие движения уже видел – так же любовно собирал останки воронцовского особняка Баобаб, когда я еще не знал его и когда, увидев первый раз, почувствовал, что все вокруг начинает меняться.
С Тамарой мы помогали ей – вот фрагмент донышка с налипшими чаинками, вот шарик – верхушка крышки чайника, вот большой изогнутый кусочек, еще один, много-много маленьких… Миа разложила их на столе, сделала звук радиоточки совсем тихим. Когда я попытался что-то сказать, зашипела, как настоящая гусыня, и закрыла глаза.
Потом сказала:
– Ты знаешь, что это?
– Миа, не знаю, что вы там надумали колдовать, но его не спасти уже. Только выкинуть.
– Кого?
– Чайник ты, Мартын! Не тебя же!
– Чайник?
– Чайник, чайник. Не склеишь ты его, а если склеишь, сразу видно, что битый, – сказала Тамара.
– Разве это плохо? – спросила Миа.
– Чего?
– Можно вас попросить аккуратно помыть осколочки?
Тамара с неохотой наполнила миску водой и стала по одному опускать туда куски чайника.
– Мы и не станем прятать, что он побитый. Мы покажем все его изъяны. В этом и есть идея кинцуги. Мы не будем скрывать, что чайник заштопали. Японцы поняли, что детали, которые показывают изношенность, хороши – можно продолжать использовать вещь после ее поломки. Можно даже выделять трещины.
– Специально показывают повреждения?
– Да. Принятие перемен. Кинцуги сочувствует всем пострадавшим. И даже лучше. Заполняя фрагменты, которые исчезли, можно использовать золото. И тогда они воссияют мощнее, на месте пустоты…
– А чем клеить-то будешь?
– Я пока не знаю, Тамара. Я заберу себе, ладно? Потом как-нибудь передам.
– Да бери, я все равно выкинула бы эти кольчуги твои.
– Спасибо!
И Миа стала быстро-быстро открывать дверцы и заглядывать в бесчисленные шкафчики и ящики Тамары.
– Можно я у вас чуть похозяйничаю.
– Куда ты лезешь! – внезапно Тамара резко постарела.
– Всё в порядке, я ищу тряпочку, в которую завернуть…
– Нет там никаких тряпочек, закрой маленький шкафчик, туда никому нельзя, ну вот куда ты, совсем уже…
– Простите, простите, какая я неловкая.
На пол упала корзиночка, из нее посыпались травы. Я чихнул.
– Да уж, руки-крюки. Всё-всё, валите отсюда.
Мы вышли в коридор, где когда-то стояли дедушкины книги, а теперь были голые стены с подтеками. Я смотрел, как Миа аккуратно укладывает фрагменты бывшего чайника в бумажный платок, чему-то улыбаясь, чего-то напевая.
– А что ты поешь?
– Я придумываю новую песню.
– Споешь мне?
– Она еще не готова. Вот начало.
И она стала петь:
Я запишу буквами голоса наших птиц.
Но в старом блокноте не хватит страниц.
Придется запомнить их нежный напев,
Он будет похож на этот припев:
Тень-тинь-тянь-тюнь-тень-тинь-тинь,
чьюр-чьюр-чьюрюрю-чьюр-чьюр-чину,
тью-тью-тью-тьюрр
– Мне не очень нравится рифма напев / припев.
– Ок.
– Но очень красиво, правда. А дальше?
– Дальше не придумала.
– А о чем там будет.
– Наверное, будет о дереве и о лесе, может быть, о Нарнии и об острове Небывалом, о великанах, о том, как сохранить голоса этих птиц. Об утешающих и исцеляющих травах. Понятия не имею, о чем будет дальше!
– А знаешь, у меня есть мысль. Давай ты придешь на Радио? Я тебя со всеми познакомлю, ты наконец поверишь, что это не вымышленные мои друзья.
– А что я там буду делать?
– Петь!
– Что?
– Петь! Ну конечно, что же я сразу не придумал это! Ты хотела петь, а это же Радио. И может быть, у нас даже получится прорваться в эфир. Тебя будет ждать оглушительный успех и великая слава!
– Да не нужна мне слава!
– Рассказывай! Давай скажу адрес и как следы заметать!
Она сомневалась.
– Ну если не хочешь петь, просто посмотришь, как мы живем.
– Ты думаешь? Не знаю, как-то неловко это… Мне интересно, конечно. Напиши мне потом все подробности – адрес и прочее.
– Ловкый! Давай, решено! Ты будешь петь!
– Хорошо, я схожу к твоим необыкновенным друзьям, а потом мы найдем деньги и уедем в Австралию.
Помолчали.
Еще помолчали.
Она сказала:
– Почему все-таки ты так полюбил это Радио и эти письма?
Помолчали.
Еще помолчали.
Я сказал:
– Потому что это похоже на третью стадию похмелья.
– Что?
– У каждого похмелья есть три стадии. Первая – физическая боль. Но мы знаем, что делать, тут все легко: харчо, «Макдоналдс», апельсиновый сок… У каждого свои находки. Вторая – моральная боль. Всякое: «Черт, я правда это сказал? Зачем я это сделал?» И тому подобное. Ты можешь буквально умереть от стыда. Многие из-за этой стадии бросают пить. Но затем, часа через три-четыре, когда день переваливает за половину, начинается главное.
– Что?
– Третья стадия похмелья. Когда тебе не больно. Ты уже со всем смирился, принял себя таким, какой ты есть, ты начинаешь растворяться в том, что вокруг, тебе не стыдно и не страшно. Примечаешь все мелочи, тебя все смешит, все радует, тебя никто не знает по имени и сам ты не знаешь, ты пепел и труха, ноль без палочки, не боишься смерти. Радуешься без явных причин. Ты часть огромного всего, где все связано, и ты можешь настроиться на любую частоту, какую захочешь. Но это быстро проходит.
