И все вместе, все эти женщины и мужчины, знали, что они необыкновенно красивы, и потому несли себя очень осторожно, словно страшась все время расплескать свою красоту и значение и словно все время держа в голове, как их оценивают другие. И каждый новый входящий наверняка произносил про себя в третьем лице что-то вроде «Он вошел в главный зал, его красивый лоб, выдающий глубокий интеллект, покрывали немногочисленные благородные морщины» или «Ее чуть влажные глаза были рассеянны и тонко подведены бирюзой». Наверное, поэтому, когда их взгляды, всегда блуждающие в поиске осуществления мечты о непонятном, упирались в меня, в их глазах – даже тех, кто ходил сюда часто, – появлялась какая-то скукоженная радуга: не «каждый охотник желает знать где сидит фазан», а «карлик какой он жалкий жуткий с феноменальной физиономией». Или проще: у них на лице рождалось брезгливое выражение с элементами интереса. Но это мгновенно проходило: их взгляды на мне не лежали долго.
– Кончая, он хлестал ее по заднице, по ее роскошной барочной заднице, только недавно лишенной бирюзовых трусиков, и от этого кончала она. Три волны потрясающего оргазма захлестнули ее в коллаборации его резким толчкам: «О, президент, президент компании!» – орала она.
– Ты понимаешь, все эти зеленые заборчики к хуям снесли, а там же закладок на миллионы было, понимаешь? На миллионы!
– Ваша воронка просасывает в динамике, посчитайте метрику привлечения лидов. Нужен вебинар, и это будет дорого.
– Никто ничего не знает, не знает как жить. Вот Балтрушайтис, помните, у него в еще раннем стихотворении…
Я слышал, как эта речь сливалась в один гул замусоренной воды. Эти столики шептались, кричали, ругались, плескались в создаваемом ими море. Я закрывал глаза и видел, как представители разных видов и подгрупп болтаются в этой грязной воде в ожидании ковчега, скучают внутри невидимого потопа. И я тоже. Закрывая глаза, я мог видеть, как у нас удлиняются уши, как сплющиваются носы в розовые розетки, как на задницах вырастают хвостики разной длины. Все фразы становились хрюкающим звоном.
– Нет, решено: ты будешь танцевать!
В общий гул внезапно влетел новый звук. Я открыл глаза: это был Меркуцио. Он привел с собой трех медведей, трубача и пожирательницу огня. Его голос, его речь чем-то неуловимо отличались от всего, что звучало в этой комнате. Все будто переменилось: бывает, ты с ужасом слушаешь, как оркестр бестолково настраивает расстроенные инструменты, но входит дирижер, рождается новый звук, и все получает смысл и образ. «Хулиганить разрешается!» – провозгласил он и, качнувшись, опрокинул столик. Наступая на битое стекло, Меркуцио кричал:
– Все королева Маб. Ее проказы.
Она родоприемница у фей,
А по размерам – с камушек агата
В кольце у мэра. По ночам она
На шестерне пылинок цугом ездит
Вдоль по носам у нас, пока мы спим.
Оглядев замерший зал, он схватил за нос сидящую перед ним режиссера в пирсинге и глядя ей в глаза спросил: «А можно вас сдать в металлолом?» И, не дождавшись ответа, продолжил:
– В колесах – спицы из паучьих лапок,
Каретный верх – из крыльев саранчи,
Ремни гужей – из ниток паутины,
И хомуты – из капелек росы.
Снова оглядел зал и крикнул:
– Давай, огонь!
Пожирательница огня стала жонглировать факелами. Зал наполнил дым. Я закашлялся, согнулся в три погибели, кто-то из вскочивших из-за столов резко толкнул меня, аппаратик выскользнул из уха, оглушенный сотней станций, я стал шарить по полу, ползая среди ног.
«Лещи в Сибири? – журналист-порнограф протянул мне аппаратик и приветливо улыбнулся, – творожные кольца, сверяйте!» Промычав что-то в ответ на эту бессмыслицу, я стал пробираться к туалету, чтобы вставить аппаратик и умыться. Успел спасти одно из писем, выпавшее из кармана плаща, его чуть не затоптали.
