Книжку о римских императорах дедушка читал мне вслух на ночь. За завтраком и обедом – Эдгара По, Гауфа, «Черную стрелу» и «Остров сокровищ», «Опыты» Монтеня и «Письма русского путешественника». Чаще всего – «Одиссею». Я научился читать только в семь: раньше это было не нужно – все истории я слушал. Я быстро запоминаю на слух, потому мой разговор только и состоит что из тех синих, зеленых, бордовых книг – из того, что он мне читал в детстве. Красный – «Три мушкетера», зеленый – «Айвенго», зеленый – Диккенс, синий – Жюль Верн… Это моя палитра. Видя цвет, я сперва слышу текст, спрятанный под обложкой этого цвета. А еще были пластинки: «Питер Пэн», «Али-Баба» и самая страшная, ненавидимая – «Карлик Нос».
Я слышу звуки, которые не слышишь ты. Звуки, которые не слышат большинство людей. Я тончайший инструмент, знающий о скорых изменениях, которые никому еще не известны. Дедушка называл меня канарейкой в шахте. Он говорил: «Ты как канарейка во взорванной шахте. Шахты нет, а канарейка живет». Звуки голосов у меня сливаются с посторонним шумом, с работой лампы, движением воды внутри батарей, с внутренней расшифровкой чужой речи, которую я веду параллельно этой речи.
Дедушка был радиолюбителем, коллекционером приемников и обладателем идеального слуха. А что с моим слухом не всё в порядке, он понял, когда мне было четыре года, одной зимой, когда мы вернулись с похорон родителей.
Он любил меня и радио. И прежде чем умереть, научил меня всему, что знал сам об устройстве звука, о волнах, колебаниях, частотах. Он был уверен, что это заставит меня слышать лучше, когда-нибудь вернет «нормальный слух» и вообще сделает меня, как говорили соседки, «нормальным». Будто бывают нормальные люди. И уж тем более как будто люди могут из самих себя родиться в «нормальных», уже будучи какими-то другими.
Вот, доставай дальше: он будит меня в пять утра, чтобы я послушал, как дворники начинают скрести снег, и чтобы я уловил взмах двух десятков крыльев. Слышишь – и страшно, когда летит мимо стая: «Мимо тебя волна пролетает, ты – хоббит, летящий на спине добрых орлов». Доставай дальше: он зовет меня на кухню, чтобы послушать, как кипит чайник: «Так звучит вулкан у Жюля Верна». Доставай дальше: он прислоняется ухом к трубе, через нее слышны голоса – там ругаются из-за измены соседи: «Это начинается Троянская война».
Он читал мне «Джельсомино в Стране лжецов», мы выходили с ним на балкон для рассмотрения ничтожных листьев и «пробовать свой собственный голос» и кричали изо всех сил, чтобы проверить, может ли голос сломать вон тот жуткий небоскреб и снести вон то отделение милиции. Получалось не очень.
У каждого есть звон в голове, у каждого свой звон в голове. У меня он громче, чем у «нормальных людей». Ночами первое время после похорон я будил его, жалуясь, что у меня в ушах шуршат веником или что я слышу, как течет моя кровь. Я говорил ему: «У меня в ухе что-то застряло. Это жук? Или ангел?» Он не знал, что делать, и давал мне капли, они ничего не меняли, так что я перестал рассказывать ему о том, что слышу. Но он и так все понял, потому что я стал постоянно переспрашивать, повторять слова, пояснять уже сказанное множеством подробностей. Потому что, как известно, если вы хотите, чтобы вас услышали, надо не повторять, а переиначивать свое сообщение. Чем я и занимаюсь постоянно, день за днем, неумолчно, неусыпно, непрерывно, беспрерывно.
Я слышал, как он объяснял кому-то по телефону, что «да не глухой он, а нарушенный». Помню, как врачи говорили, что «нарушение обработки слуховой информации – это не то же самое, что утрата слуха», и советовали не повторять, а менять слова. Я даже почти расколдовал за несколько дней шифр одного из таких врачей – заключение, оставленное на табуретке у пузырька с лекарством: «[нрзб] ребенок часто теряет вещи, необходимые в быту, [нрзб] не слушает обращенную к нему речь, умственно в другом месте, [нрзб] в отсутствии [нрзб] очевидного отвлечения, слишком буквально понимает сказанное, [нрзб] утверждает, что слышит звук мигающей лампы, регулярно просит повторить сказанное, переспрашивает, [нрзб] последствия шока и болезни, [нрзб] центральное нарушение обработки, [нрзб] повышенная чувствительность, [нрзб] обостренное, [нрзб] высокочастотных звуков, лечению не поддается [нрзб]».
Дедушка не верил в то, что болезнь неизлечима. Он пробовал разные лекарства, таскал меня на всевозможные занятия. Даже знакомил с пиявками: «Я Дуремар, а ты Буратино». Он подарил мне диктофон. Так у меня появилась привычка – записывать разговоры людей, чтобы потом слушать их на нужном уровне громкости и с повторами.
