– Вы, наверное, не хотите мне говорить. Но просто намекните, вас много и вы готовите прорыв? Вы ждете шифрованные сообщения от лидеров?
Ан снова смотрел на меня, а затем расхохотался. Он смеялся громко, он даже бил себя по коленке. А потом будто спохватывался и смеялся в кулачок.
– Не понимаю, что я сказал смешного.
– Простите, Мартын, но это правда смешно. Никого нет. Вы понимаете? Никого. Нас пятеро, Володю вы знаете, а теперь узнали и всех остальных.
Я не видел своего лица, но думаю, что оно вытянулось, скукожилось и стало старинным сухим персиком, украшенным моим носом, – от острого укола тоски и уныния, попавших в меня от этих слов. Чтобы ты поняла, скажу яснее: я не мог скрыть разочарования.
– Значит, ваше радио – не центр Сопротивления?
Ан начал было улыбаться, но, увидев мое растерянное лицо, скомкал улыбку и сказал максимально серьезно:
– Нет, Мартын, нет никакого сопротивления. По крайней мере, мне о нем ничего не известно. На самом деле вы не так уж далеки от правды – нас больше, чем кажется нам самим. Ведь правильно будет считать и тех, кто передает нам сведения, наших агентов, тайно сообщающих, что происходит по всей стране, про аресты, задержания, убийства. А они есть везде, даже и среди ОМОНа, представляете, люди-то всюду есть, дух всюду дышит. Этим Володя главным образом занимается. А еще есть те, кто нам сочувствует. Я уверен, что они есть, что их много, очень. Просто как их увидишь. И голоса у них нет. Может быть, им станем мы.
Помолчали.
Опять помолчали.
– Давайте поставим нашим случайным слушателям что-нибудь из средневековой японской поэзии, пусть послушают в промежутке между официальными анекдотами и хит-парадом?
Он взял с полки кассету, открыл еще одно отделение в огромном аудиоаппарате, вставил кассету в магнитофон. Повернул пару рычагов, переключил движок и нажал на оранжевую кнопку с надписью «Русская дача».
– Вот так. Мало ли, вдруг прорвемся. Давайте выпьем еще хереса. А лучше – саке или виски.
Он ушел куда-то за дерево и вернулся с бутылкой.
Из динамиков шел голос: «Двое любят друг друга, но что-то встало на их пути, и они не могут следовать велению своих сердец. Как волнует сердце лунный свет, когда он скупо точится сквозь щели в кровле ветхой хижины. И еще – сияние полной луны, высветившее каждый темный уголок в старом саду, оплетенном вьющимся подмаренником…»
– Бля-а-а-а-а-а-а, прекрати это к черту, что за сопли, простите, – закричал рыжий.
– А я и забыл, что это немного слишком нежно, даром что им десять веков. Давайте послушаем что-нибудь безусловно новое. – Ан поменял кассету, снова нажал на кнопки, дернул за рычажки, и комнату наполнила песня «The End».
– Так-то лучше, не правда ли? Можно я налью вам еще рюмку?
Рыжий подпевал по-русски:
– Вот и каюк, милый мой друг, / вот и каюк, единственный друг, каюк / мечтам и замыслам, каюк / всему надежному, каюк / ни чуда, ни опор, каюк.
Я не очень понимал, что я тут делаю, но понимал, что мне здесь нравится. Я просто слушал песню и голос рыжего. Когда песня закончилась, Ан сказал:
– Пожалуй, пора подробнее рассказать о нас. Вы же останетесь? Вы нам действительно нужны.
– А можно?
– Это вам решать. Смотрите: я Ан. Это вы знаете. Я тут вроде черепахи Тортиллы – то ли по возрасту, то ли по складу характера. Про меня потом как-нибудь, а вон там, как я сказал, Клотильда, она гений. Просто гений. Сделает любую программу, вскроет любой софт, проникнет в любую сеть.
– Губы не раскатывай.
– Баобаб, ну ты чего.
– Зелье-девка!
– Пошел ты, Баобаб, – пропела Клотильда.
– А рыжего вы видели в Доме-улитке, да? Он тоже гений. Если увидите человека, фотографирующего буквы на улице, вряд ли это будет кто-то другой. Если услышите, что в эфир прорвалась музыка, красивее или страшнее которой ничего не встречал, – это наверняка он. Если вы видите желтый плакат в городе, это он делал, а Володя или я слова набрасывали. Главное, не выкидывайте при нем окурки на асфальт, проклянет. И еще, если однажды начнут городить баррикады из строительного мусора, это почти сто процентов будет его идея. Кроме того…
– А это вообще норм – вот то, что ты сейчас делаешь? Мы все в нем уверены?
– Бао, прекрати. Это Баобаб, он, как видите, очень большой и ворчливый. Баобаб, спокойнее. Бао вы могли видеть на стройке. Он любит стройки, вернее места сносов. Собирает остатки и осколки. Он мой лучший друг 2005, 2011 и 2020 годов, ну и сейчас тоже из этих, из лучших друзей. Что еще про него надо знать? Он любит резкие вещи. Например, едва выжил, когда в очередной раз залез на барную стойку и читал украинские стихи. Видите, у него нос наособицу – за Шевченко получил. Еще он надевает джинсы, но не носит трусы: принципиально. Считает, что трусы очень вредны. Да, Баобаб? И хотя любит фильм «Покровские ворота», человек, в общем-то, неплохой.
– Да пошел ты.
