– Вы как маленький. За незаконное предпринимательство, наверное. Да ни за что: вы его видели? Не влезает он со своим валиком в эти двадцатые. В целом странно, что он вообще выжил. Могли сразу ебнуть. Володя его нашел и выходил. Притащил ко мне в Дом-улитку. Ан жил у меня месяц, почти ничего не говорил. А потом пришел в себя и начал шпарить на своем полупонятном языке. Про эпоху варваров. Про парад мертвых вещей. Про ветхое и новое.
– Какой парад?
– Что мы живем среди парада мертвых вещей. И речь не только про майские парады техники. А мы с Володей все то, что Ан начал петь, уже много лет как азбуку знали, еще до Болотной. И еще раньше, когда главным выражением лиц на улицах стала усталость. И когда сквозь знакомый город стало расти что-то новое-старое. Вставать, как призрак, и менять все, к чему прикасается. И через этот морок шли люди. Герои Миядзаки. Как будто проглоченные новыми улицами, новыми-старыми песнями, заблудившиеся. И стали выстраиваться в парад мертвых вещей. Вы же помните, как постепенно сами собой создавались такие гетто – не национальные, а культурные, бары и музеи, и люди между ними перемещались с полузакрытыми глазами. Вроде всего вокруг становится больше – от жратвы до шмоток, а эти гетто всё меньше, и жизнь скукоживалась, город становился все гаже, и вот уже кто-то в эмиграции, кто-то в тюрьме, а кто-то помер. Все эти кто-то в моей жизни случились за каких-то семь, десять лет. Наверное, Болотная была последней попыткой вывалиться из этого.
– И эти жуки еще.
– Это сильно позже. Сероводородная вонь, жуки, война и первые смертные казни, аресты подростков, запрет возвращаться из-за границы…
– И вот Ан просыпается?
– Да, и они с Володей, конечно, мгновенно спелись. Ан стал читать нам лекции по физике частиц, про кванты. Про то, что мы часть Вселенной и можем на нее влиять. И тому подобное. А Володя ему про химию – что надо менять химический состав общества. От этих наук уши в трубочку сворачивались.
– А потом?
– Что потом? Потом все понятно. Интернет – йок. За границу – только если навсегда, и то если деньги есть. Кто старше шестнадцати – за сто первый километр в армию, в закрытые училища или тюрьму. И растет остриженный холм уголовный. Володя ездил в разные горячие точки, встречался с каким-то людьми, всех их потихоньку сажали, мы собирали информацию про тех, кого сажают, делали плакаты, тогда и придумали эти желтые плакаты с новостями, о которых не расскажет «Россия всегда». Я их придумывал. И еще с нашим другом-грузином, архитектором, придумывал макет плавучего государства – свободной платформы в нейтральных водах.
– А, вот откуда слухи о том, что Радио находится на барже или на корабле.
– Ну, наверное, кто-то проговорился и по дороге наврали.
– А потом?
– Потом-потом. Потом Володя привел Клотильду, она хакер. Он хотел с ее помощью независимый интернет заново изобрести. Ничего не вышло, разумеется. Дальше всякие вещи у нас случились драматичные. И когда стало совсем черно, Клотильда почти случайно нашла способ прорываться в чужие эфиры.
– Это Володя придумал?
– Не совсем. Но у Володи, как Ан говорит, хлеб между пальцев растет. Но как видите, его хлеб здесь оказался не нужен – он в лучшем случае в тюрьме.
– А вам не страшно?
– Угрозами не руководствуюсь. Я как-то довольно давно понял, что мы все из побежденной армии, как Булгаков в Москве после конца Белой гвардии. Но это же еще не повод превращать жизнь в лечебницу скорбей, да? Я помню: среда, двенадцать часов тридцать минут, и слова моего соседа: «Русские войска вошли в Крым». Тогда я понял, что шрифт у времени изменился, а значит, и моя работа.
– Ан говорит, что главной рекой страны стала Лета.
– Да, его метафоры заразительны. Они так с Володей и общались: этот про кванты и Лету, тот – про власть и заморозку. Что власть – люди прошлого, сделаны из всего ветхого, идей и предрассудков старого. Что все эти двадцать лет власть занималась заморозкой времени и преуспела. Что страна проебала все возможности. Мы страна прошлого, и с этим надо сражаться.
– Другим прошлым?
– Я в принципе этими категориями не думаю. Есть хорошие буквы, а есть халтура, есть великая музыка, а есть говно. Вся политика – это халтура и говно, извините. И всегда в конечном счете оказывается слабой. Сильные вещи – это хрупкие вещи. Тогда не смотришь на жизнь как на время упущенных шансов. Тоска по непрожитой жизни: «Вот была бы жизнь, охота за диким лососем, трехсоткилограммовым кабаном». Это не интересно. Выживет слабый. Здесь, сейчас, херачь прогнивший столб.
Он наливал себе еще пастис, а мне обновлял водку. Сперва мы слушали Ника Кейва, потом Оксимирона, потом Федорова.
Помолчали.
Снова помолчали.
