У стены за сценой уже собралась толпа, из здания доносились гул и рев. Лучше всего было слышно ударные, с удовлетворением отметил я про себя. Мы постояли так минут двадцать, пытаясь угадать, какие песни играют в зале, мне передали бутылку портвейна. Толпа людей с колокольчиками в волосах, держа в руках зажигалки, качалась, подпевая – так, что даже мне стало противно. Когда детина в черной косухе начал кричать: «Такая вот вечная молодость, блядь!» – Димон Мочилла не выдержал: «Пойдем к метро, возьмем еще пива, я не могу так больше жить ни капли». Потом уже нам сказали, что надо было не аскать, а идти к служебному входу и проситься на концерт у охранников: раз в двадцать минут пропускали человек по десять.
Но сейчас мы шли в обратную сторону по пустой обледеневшей дороге. Было уже совсем темно, стало уже совсем холодно, дома окружали нас толпой чужого тепла.
– Что скажет химичка?
– К черту! Что скажет Наташа?
Димон сохранял оптимизм и пел песню: «На двоих один паспорт для развода ментов и кассета “Битлов”, на двоих парабеллум, если война, колокольчик в твоих волосах звучит соль-диезом. Мою песню услышат тысячи глаз. Мое фото раскупят сотни рук».
– Не рок это, а говно, и все вообще говно, – прошептал Павлик. Я не любил Павлика, но согласился с ним внутри себя.
Мы прошли еще немного, повернули на Барклая. И тогда появился он. Маленький мальчик размером с мусорное ведерко, в свисающей до колен толстовке с нарисованной рожицей.
– Дайте покурить, парни, – очень жалобно попросил он, перегородив Павлику дорогу.
– Мальчик, иди домой, нет у нас ничего.
– А если найду?
Павлик рассмеялся, обошел мальчика и пошел дальше. Но мусорное ведерко завизжал высоким голосом, поломав тихую улицу: «Сука, зачем бьешь! Больно! Больно!»
От стен отделяется пять, нет десять, нет, пятьдесят высоченных гренадеров и коренастых артиллеристов. У некоторых артиллеристов баскетбольные биты. Биты красиво сверкают в свете фонарей. Подбородки гренадеров, лица которых скрывают капюшоны, некрасиво сверкают в свете фонарей. Все они в длинных балахонах. Проехавшая мимо фура высвечивает надпись ONYX.
– Что за хэлл, – выдыхает Димон.
– Это что же, ребятки, вы мальца обижаете?
Из группы балахонов отделяется человек-гора. Он выше самого высокого из нас в два, нет, в три раза.
– Да мы его пальцем не тронули.
– Растворись, – говорит человек-гора и поднимает Павлика за ворот. – Баклажан, посмотри, этот тебя ударил?
– Вроде этот, – щурясь, говорит мальчик-мусорное-ведерко.
– Вы кто, пиздюки?
Не дожидаясь ответа, человек-гора резко опускает Павлика на землю, тот падает.
– Смотрите, как получается. Вы рокеры, да? Наших на Арбате по углам гасите, недавно негра на фонаре повесили, а у нас на районе мальцов чморите, так?
Мы щебечем, как канарейки, как марсиане. Нет, мы никого не трогали, мы идем домой, давайте мы просто пойдем домой, у нас, если нужно, есть двадцать восемь рублей, не мучайте мы.
– А чего так рано с концерта? Не хватило, не пустили? – спрашивает человек-гора и смеется так, что стеклянная витрина аптеки на другой стороне улицы трескается. С ним вместе смеются и все остальные люди в балахонах.
– Ничего, мы вам устроим досуговый центр «Горбушка».
Они деловито снимают с нас рюкзаки, ставят Павлика к дереву, велят мне отмерить одиннадцать шагов. Я отмеряю. Они бьют пенальти нашими рюкзаками, Павлик – ворота. Первый пролетает мимо Павлика – он отклонился: «Не двигайся, Моррисон, ухо отрежу». Второй рюкзак мой, он попадает Павлику в пах, от удара Павлик падает. Я кричу.
– Ну привет, Носяра. Ты откуда такой прилетел?
Человек-гора тычет мне в грудь указательным пальцем, и я не просто падаю, а впечатываюсь в асфальт, в лужу бензина: какая радуга, думаю я.
– Снимай майку, – тихо говорит Гора Павлику.
– Не сниму.
– Снимай майку и скажи: уважаю рэп.
– Да пошли вы.
– Тогда сейчас сделаем так: я оторву тебе голову, а малыш Баклажан наблюет тебе в шею. Идет?
Мне так страшно и так интересно это увидеть, что я поднимаюсь. Вижу: голова Павлика на месте, пока они всего лишь стягивают с него майку, а он отбивается – к нему тянутся сотни рук, его крик слышат тысячи ушей.
– Смотри, крепкий какой, на принципах.
Я влезаю в эту кучу и тоже кричу. Меня хватает сотня рук.
– А теперь носатый, я сказал, носатый!
Все вокруг смеются.
– Так, а ты, огурец-уродец, скажи: я люблю рэп. Чего головой машем?
– Да он же глухой, пацаны.
– Смотрите – первый в истории глухой рокер, обосраться! Давай по слогам, я тебе громко скажу: Я ЛЮ-БЛЮ РЭП, РОК – ЭТО КАЛ.
Я что-то мычу.
– Говори, иначе отпиздим друга твоего, ухо отрежем и к твоей жопе пришьем, чтобы лучше слышал.
Мне показалось – или и у него правда в руке блестит нож-раскладушка? Нет, не могло показаться, он точно здесь, яркий в свете фонаря, собрата того арбатского фонаря. Или все-таки почудилось? Я отпираюсь, двумя ладонями он хлопает мне по ушам. Говори!
Я говорю тихо, я мямлю.
– Говори громко!
Я говорю тихо.
– Говори громко! Говори «рэп», говори «оникс»!
Я говорю.
