Макс, как только мог, помогал другу. Он составлял сводки для передачи в Центр, шифровал их или расшифровывал радиограммы из Центра. Часто подолгу Макс оставался в доме один. Занятый делом, он уже не обращал внимания на крики, доносящиеся порой по ночам из тюрьмы, до которой от дома акушерки было не более двухсот метров. Он старался не замечать и того, что происходило перед окнами его комнаты днем.
Улица, на которой они жили, была не слишком удобной для них: мимо их дома ежедневно проводили арестованных, и, как правило, не столько одиночками, сколько группами и целыми семьями. Некоторые из них этой же дорогой возвращались обратно, но только уже не на собственных ногах, а на телеге, накрытые грязной парусиной. Трупы везли на кладбище.
Сначала эти невеселые картины, как и крики истязуемых в тюрьме, доводили Макса до ужаса. Ему стали сниться кошмары, он часто просыпался среди ночи и подолгу не мог уснуть. Вскоре Андре заметил душевное состояние друга.
— Разве ты надеялся увидеть здесь иное? — спросил он Макса. — Все, что нам говорили в Москве о гитлеровцах, как ты сам видишь, не преувеличено ни на йоту. Вот что они делают с людьми. Все это тебе не повредит, а поможет, как мне кажется, сильнее ненавидеть фашистов, и ненависть придаст тебе больше сил. Неужели ты думаешь, что я могу спокойно смотреть на все это? И тем не менее я мысленно говорю себе: смотри и помни, что и от тебя лично зависит, долго ли будут продолжаться подобные ужасы. Ты не имеешь права уставать, так как должен сделать еще очень много.
Макс был согласен с Андре, однако никак не мог избавиться от преследующих его жутких картин, особенно тогда, когда Андре уходил в город и он оставался дома один. Когда товарищ находился рядом с ним, Макс забывал о своих страхах.
К счастью, Андре и Макс на удивление подошли друг другу, чего молодой радист никак не ожидал вначале. С тех пор как они остались вдвоем, Андре почувствовал себя как бы моложе. Он стал более подвижным. Все, что бы ни делал, он делал уверенно и решительно. Когда ему приходилось идти по улице, он шел такой небрежной походкой, как будто всю жизнь прожил в этом городе и ему некого бояться. Казалось, что он не испытывал страха. С Максом он разговаривал открыто и честно. Он объяснял ему самое необходимое, однако на приказной тон старался не переходить. Максу, разумеется, хотелось спросить, почему с Андре произошли такие изменения, но он откладывал разговор до благоприятного момента.
Вскоре Центр так загрузил Макса работой, что он совсем забыл обо всем остальном. В это время советское командование планировало новое крупное наступление, а Люблинец как раз оказался на направлении нанесения главного удара. Центр в первую очередь интересовало состояние дорог, их пропускная способность, состояние железнодорожных линий и вокзалов. Было приказано как можно скорее разведать все военные объекты. Особенно Центр интересовался складами боеприпасов и оборонительными сооружениями, находящимися в окрестностях города.
Посетив в один из дней обоих патриотов, Тадеуш высказал мнение, что одному Максу с таким объемом работ явно не справиться и ему необходимо содействие. И тут же дал ему в помощь Сроку, тем более что молодой человек вырос в городе и знал здесь каждый уголок.
Срока нашел несколько подходящих наблюдательных пунктов в городе и сообщил об этом Максу, однако провожал его туда только в том случае, когда был уверен в полной безопасности своего немецкого друга. На случай если бы их на наблюдательном пункте застал комендантский час, Срока подыскал заброшенный сарай и подвал, где оба спокойно могли бы отсидеться до утра. Макс брал с собой рацию, чтобы провести очередной сеанс радиосвязи с нового места, так как был убежден в том, что гестапо вряд ли выпустило его из своей радиопеленгационной сети.
Все задания Центра Макс выполнял тщательно. Они не только занимали все его время, но и требовали от него полной отдачи. Радист радовался обществу Сроки, тем более что оба были примерно одного возраста, а следовательно, и интересы у них были общими. Скоро Макс уже стал воспринимать Сроку как интеллигентного и очень полезного своего помощника. Однако Сроку никак нельзя было назвать разговорчивым собеседником, а о себе он вообще никогда ничего не говорил. Если же когда-нибудь он и раскрывал рот, то обязательно говорил о борьбе против фашистов, другой темы у него не было. Да и о борьбе он говорил таким холодным тоном, как будто его интересовали только технические, детали, и ее более того. Короче говоря, он старался отгородиться от окружающих, но почему — этого Макс не понимал.
