Однажды ночью Срока пришел без всякого вызова, просто сам по себе. Они тогда лежали в зарослях густого кустарника, неподалеку от железнодорожного полотна, и вели учет проходившим военным транспортам, товарным составам, замечая по часам интервалы, с которыми они двигались. Срока был ужасно зол, и все из-за того, что двое его парней из отряда на собственный страх и риск пошли в продовольственную лавку, где их заметили. Он был так зол, что ему обязательно требовалась разрядка.
— У этих школьников, — шепотом ругался Срока, — одни глупости на уме, а нам ничего не остается, как внимательно следить за ними. Если об этом узнает Тадеуш, он озвереет.
— Ты говоришь так, как будто сам родился партизаном, — тоже шепотом сказал ему Макс. — Тебе ведь двадцать лет, не так ли? А ведь Тадеуш не смотрит на тебя как на подростка…
— Что ты в этом понимаешь? — прошептал Срока, сдвигая фуражку на затылок. — Прежде чем появиться у него в отряде, я угробил одного эсэсовца, отобрал у него пистолет и две тысячи марок. Это ли не доказательство того, на что я способен? Тадеушу не пришлось учить меня азбуке.
«Сама жизнь для каждого хорошая школа, — думал Макс. — И Срока и я прошли свою школу. Но что-то мешает нам сблизиться еще больше».
— А чем ты занимался до отряда? — спросил его Макс.
— О том, что было до того, я вообще не думаю: было да прошло, и все! — Этими словами Срока, словно от мухи, отмахнулся от вопроса Макса. — Если говорить о ребятах из нашей группы, то ваш Василий придерживается точно такого же мнения, что и я, а уж он-то, как офицер Советской Армии, лучше знает, какой должна быть дисциплина в партизанском отряде. Да и у нашего Тадеуша такие штучки тоже не пройдут…
На этом разговор оборвался. Из города в северо-восточном направлении шел состав. Паровоз надрывно и тяжело пыхтел: слишком длинным был состав.
— Ты не думай, что Тадеуш плохой командир, — продолжал Срока, когда мимо них прогрохотали колеса последнего вагона. — Он превосходный начальник, не щадит даже самого себя, только у него очень доброе сердце.
— Я думаю, что это не недостаток, — возразил ему Макс. — Я согласен, человек он хороший, но, когда необходимо, должен быть и строгим.
— Ах вот ты о чем! Тадеуш готов помочь всем угнетенным. Однако никто его за это благодарить не будет, да он и не ждет этого. Просто он очень любит людей!
— А разве это плохо? — Макс повернулся, чтобы получше рассмотреть выражение лица своего собеседника, однако в темноте он увидел лишь бледный овал лица. Он и без того знал, что сейчас лицо Сроки искажено горечью, а на губах застыла презрительная улыбка. Таким он запомнился Максу с первого знакомства. «И зачем только я с ним так разговариваю? — подумал Макс. — Он ведь и меня высмеет». — Я тоже люблю людей, — сказал он, — потому, собственно, и включился в борьбу. Мы хотим, чтобы весь мир был освобожден от капиталистов и фашистов и все люди могли жить в мире между собой.
— Какие возвышенные слова! — проговорил Срока и рассмеялся. — Запомни раз и навсегда, что возвышенные чувства лишь туманят сознание. Эти красивые слова меня нисколько не трогают, потому что я в них не верю. Не хватает только, чтобы ты сказал, что борешься и за меня лично.
— Разумеется, ведь мы, коммунисты, — настоящие интернационалисты. Для нас, для всех советских людей и для миллионов других людей в мире все трудящиеся равны, даже если они думают так же, как и ты. — Макс горячился. Иронический тон Сроки обидел его. В нормальных условиях он поговорил бы со своим собеседником по-иному, но сейчас не место. Оба лежали на мокрой листве и прислушивались, не идет ли следующий состав. — Продолжай в том же духе, — сказал Макс. — Я могу себе представить, чем ты однажды кончишь, если не расстанешься со своей злостью и недоверием к людям. После войны с такими взглядами можно стать бандитом. Вот уж перспектива! Да и для Польши хорош подарочек!..
— Замолчи! — грубо оборвал его Срока. — Я мог бы… если бы мы были не здесь, а в каком другом месте…
— Но мы находимся именно здесь. Тихо! Там кто-то есть. Смотри!
По шпалам кто-то шел. Если смотреть снизу на идущего по полотну, то можно было подумать, что у него руки длинные-предлинные, как конечности у гориллы. В правой руке его раскачивался фонарь. Это был железнодорожный обходчик, который молча, еле волоча ноги, обходил свой участок пути.
— Мои друзья говорили мне, что ты хладнокровный, решительный человек и к тому же честный, — продолжал Макс, когда обходчик скрылся из виду. — И это мне понравилось. Я думал, что мы с тобой поймем друг друга, но теперь вижу, что ты не хочешь понять меня. Интересно, как ты собираешься жить в будущем?
— Этого я и сам не знаю. Я хочу быть свободным. Но тут получается заколдованный круг… — Срока неожиданно замолчал.
