Величайшая свобода духа подскочила температурой на миллион градусов выше солнечной плазмы и взорвалась сверхфотонной бомбой, нанеся непоправимые разрушения в том гармоническом гравитационном мире, где единственно можно было существовать, писать книги и читать их. И вот слова человеческие и их морфемные сочленения вдрызг разлетелись по космосу, крутясь и подпрыгивая, обгоняя друг друга и молчаливо корча жуткие гримасы. Пылевидные клубы отдельных звуков речи, гласные и согласные, а также дифтонги, ассонансы и аллитерации, из которых в гравитационном мире на воздухе составлялась вразумительная человеческая речь, при абсолютной свободе человеческого духа неотвратимо уходила во тьму аннигиляции. Слова, разорванные в клочья взрывом фотонной бомбы абсолютной свободы «я», умирали от рассечений, несовместимых с жизнью. И, набрасываясь на эти животрепещущие словесные фрагменты, пытались их поймать в садок и вновь оживить их, кое-как состыковав друг с другом, русские и нерусские футуристы.
Итак, погибнув как поэт в апофеозе высшей свободы на просторах космического беспредела, Александр Кувалда, русский футурист Последних Времен России, встал на качели, устроенные меж двух берез на даче, раскачался как следует — и спрыгнул с них ногами вперед, когда доски судьбы вынесли на подходящую траекторию, вполне пригодную для того, чтобы удрать от четверых детей, которых родили ему предыдущие жены, по две штуки каждая, и которым нужно было платить алименты, таясь от третьей женщины, белотелой и крупной, как звезда Сириус.
Александр Кувалда улетел в глубину березового леса и еще в воздухе встретился мне, потому что между мной и Александром ничего особенно не противостояло. Я знал, что от разыгравшегося самолюбия — пред сволочной судьбой — он в своей поэзии больше не пользовался корневыми морфемами, а употреблял одни начальные слоги и окончания слов.
Александр Кувалда пролетел мимо меня, как огромный майский жук, и басовито жужжал:
Кувалда в зрелый свой период, когда у него еще была только одна жена и двое детей, прославился как поэт-сатирик с острой гражданской тематикой, обличитель социальных язв. Но с годами сатира его притупилась, перья на ее стрелах пообтерхались, и они стали падать не на язвенные места общества, а на уязвимые части тел отдельных неугодных ему лиц. Кувалда стал бить мимо наковальни социальной сатиры. Но я с ним и при первой жизни, в гравитации, не ссорился, и теперь в астрале, скучая в своей пресловутой абсолютной свободе духа, весьма был рад встрече.
— Э, Александр Кувалда!
— не кувалда! — отвечал поэт, зависнув в воздухе и суча ногами.
— А кто же?
— трифоныч.
— Александр Твардовский?
— нет. просто трифоныч.
— И не Александр Трифонов?
— нет же, нет и нет. не прозаик я, но поэт. был поэтом и остался, от стихов не опростался.
— О, в неоклассическую манеру перешел, Александр Трифоныч! С Кувалдой, значит, покончено?
— давным-давно, давным-давно. перемена убеждений называется.
— Вот как! И произошло это уже после ВПВП, я чай?
— можно сказать, так.
— Значит, тоже абсолютно свободен?
— давным-давно, давным-давно.
— Как ты назвал новаторское направленье своей неоклассической поэзии?
— «без прописных».
— То есть без заглавных букв?
— так точно, мой аким.
— И даже именам собственным не оставил никаких шансов?
— особенно таким.
— Но зачем же ты обидел имена собственные? Может быть, они только и значили что-то во всех прошедших на земле мирах. Не люди, не букашки, не камни, которым я давал имена, но сами имена… Которые писались с большой буквы.
— что в имени твоем?
— Ну хотя бы ради отчества для тобой рожденных деточек.
— моим деточкам я имя дал: ку-ку — всем четырем.
— Ку-ку? Кукушка ты, значит?
— куку.
— Давно не виделся с тобою, Александр. Ты сильно изменился.
— зачем же врать, аким? Не ведал ты про образ мой вплоть до того мгновения, как футуризм тебе явился.
— Но это не вранье… Вернее — все вранье. Нет «невранья» во всем, что обозначено словами, мой Трифоныч любезный…
— вот видишь, а ты без прописных не можешь даже скликать воронье…
— Ворона каркнула во все воронье горло. Да. Звали ее Риммой. Сыр выпал… Ты прав. Кусочек сыра звали Эдди. Ну да Бог с ними, с воронами, враньем, с сырами… В одно мгновенье мое дыхание сперло. Но как быть нам со словом Бог? Ужель не с прописной ты это слово написать бы мог?
— конечно! Перед ВПВП я слово бог писал уже не с главной буквы. и буква «б», как завиточек букли, дрожала в этом слове, словно хвост овечий.
— Тебе гордиться нечем. Тогда, перед Армагеддоном, все ждали светопреставленья без надежды, без страха перед Богом, перед Его законом.
— какой там страх перед всевышним богом, когда земля горела под ногами, а после воды хлынули на города и веси, ВПВП разлился под порогом.
— И Бог оставил нас: в Америке, Европе…
— в китае, индии, австралии и севастополе, в самтредиа, эльтоне, в майкопе, баскунчаке.
— Москва была окружена пожарами.
— дым, гарь, завеса инфернальная пред башнями кремля.
