У ног Андрея полулежала на полу седая азиатская старушка, не христианка; слезы струились из ее глаз, она продолжала заглядывать в темное узкое пространство под посудным буфетом. В этом пространстве не было ни времени, ни какого-нибудь устройства или смысла, там пряталась серая домовая мышь, не решаясь выбежать и схватить разбросанные на полу крошки. Может быть, это и был смысл в темном мире под деревянным буфетом — чтобы мышке прятаться там и бояться высунуться. А старушке — не христианке — заглядывать туда в безумной надежде уговорить мышь Катю, подругу своего постинсультного одиночества, бесшумно выкатиться оттуда и подобрать крошки, одну за другой, безбоязненно поглядывая на ползающую старуху. Так бывало не раз у них, и это ныне и присно и во веки веков называлось истинной любовью, которую знали и звезды космические между собою на Небе.
И неважно было, что азиатская старушка и мышь Катя не были христианками, — Любовь космическая, Небесная, которую Спаситель принес как требу спасения обреченному человечеству, — Любовь безмерная и всеутешительная была явлена парализованной старухе и бедной домашней мышке во всей своей истине. Так зачем нужно было две тысячи лет вгонять ее силою, железом и огнем, обманом и подкупом, под страхом насильственной смерти, угрозой геенны огненной, — под тяжким гнетом воинствующего Креста — насаждать эту Любовь людям, если она всегда была в космическом пространстве между небесными телами и всегда была между живыми тварями, между мышкой и старухой?
Андрей, стоя над ползающей по деревянному некрашеному полу седой старухою в пуховой шали, крест-накрест обвязывающей ей грудь, говорил как бы самому себе:
— Зачем тебе нужна была воинственная церковь, бедняжка? Тебе ведь нужен был только Христос, как и мне, казненному на косом кресте.
— Не будь так самонадеян, человек! — вдруг загремело в Небесах, а было похоже, что за стенами и над крышею дома начинается гроза. — Неужели ты думаешь, что Небо не знает различия между Христом и Его Церковью? Между Христианством и Небом нет противоречий, и то и другое взыскует покоя, порядка и мира во вселенной. Неужели ты полагаешь, Андрей, что Небу неизвестно то, о чем сетуешь ты? Замолкни и слушай, человек. Нет ничего тайного в самых глубоких тайниках подземелья, что не было бы известно высоким Небесам.
Грохот грома над самой крышей дома постепенно прекратился, напоследок прозвучало два-три нестрашных воркотания, и Небо замолкло. Андрей все еще стоял в дверях, молча поглядывая на ползающую по полу старуху. Вдруг та перестала плакать. Заулыбалась и, вытирая кулаком слезы, низко склонилась над полом. Из-под деревянного буфета осторожно выкатилась серая мышь и, поблескивая влажными глазками, стала подбирать крошки, спокойно посматривая на старушку.
— Кушай, Катя, кушай! — говорила старуха, и на лице ее сияла счастливая улыбка.
Андрею, совсем недавно вошедшему в дом из 63 года от Рождества Христова, было немного смешно при мысли, что, умерев на косом кресте и потом воскреснув, он целых два тысячелетия терзался желанием утвердить на Руси царство Христа, а вместо этого с помощью Его Силы, Славы построили русичи царство Свободы и Братства, грудью проложив туда путь. Андрей все стоял на месте, с улыбкою на устах, и саркастически крутил головою, соображая, что ничего-то из этого не получилось, а получилось что-то вот у этих двоих — больной, слабой парализованной старухи и маленькой, худенькой, неуверенной в себе домашней мышки! И ради этого что-то не надо было поднимать революции и контрреволюции, воевать мировые войны, под завязку нафаршированные человеческим мясом, преимущественно мускулистым, молодым, от мужского полу.
Мышка безбоязненно посматривала на старуху, выразительно поблескивая бусинками глаз, торчащими у нее на лбу, вроде очков, и говорила ей на замечательном незвучащем универсальном языке всех прозорливцев в мире:
— Твои крошки сегодня были особенно вкусны, Александра Владимировна. Благодарствую!
— Это крошки от пасхального кулича, Катенька. Соседка Нюра принесла. Ничего. Христос и ко мне заглянул, хотя я и не христианка. Христос воскрес, и нам всем стало хорошо. Теперь я знаю, что я умру, а потом воскресну, так же, как и Христос.
— Ах, Александра, Александра! Ну как же я люблю тебя!
— Ты только не плачь там, в подполье, сидя одна в темноте. Ведь все на свете, и я, и старые картошки в погребе, и тыква с бородавками — мы все любим тебя, Катюша!
— А правду ты сказала мне, что и на небе, которое я видела всего один раз в жизни, все яркие звездочки любят друг друга?
— Не знаю, правда ли это, но мне об этом сказала соседка Нюра. Когда она была молодая, работала в прислугах в Боровске у одного ученого, Циолковского. Он так и сказал ей: все звездочки на небе любят друг дружку.
— А я знаю, Александра Владимировна, что это правда! Когда я видела небо, там звезды танцевали друг с другом, вот так, смотри!
И мышка стала на задние лапки, передней правой лапкою взяла себя за кончик хвоста и стала плавно вытанцовывать, ходить по кругу
