— Я не жалуюсь, Юозас. Я только говорю — у всех родителей одна доля: вечно за детей боимся, а для них этот наш страх вроде пут на ногах.
— Что правда, то не ложь, — согласился Напалис.
— Кыш, поросенок! — крикнул Кратулис и, опрокинув полную рюмочку, зажмурился.
Альтман ждал, ждал, пока он проглотит. Не дождавшись, наполнил рюмочку и снова выпил первым.
— Никак хлопоты с твоими, Альтман? — спросил Кратулис, не на шутку удивившись. — Может, пока нас тут не было, стряслось чего?
— Лучше не спрашивай, господин Юозас. Лучше выпей на вторую ногу.
— Нет, Альтман. Говори, что у тебя на сердце лежит. Иначе глоток через горло не пройдет.
— Камень у меня на сердце, господин Юозас. Большой камень, но тебе его не скатить.
— Тоже мне беда, — встрял Напалис. — Дал бог курицу, даст и петуха. Чего еще надо, Альтман?
Кратулис хотел смазать сыну тылом ладони по губам, но Альтман поймал его за локоть:
— Погоди, господин Юозас. Почему ты, Напалис, мне худа желаешь?
— Почему худа, почему — не добра, Альтман? — ответил Напалис и запел:
— Штиль!
— Цыц, лягушонок!
— А ты, папа, не кричи, если ничего не знаешь. Ты лучше выпей за счастье Альтмановой Ривки с Гиршем из Таурагнай.
Кратулис повернулся к Альтману. Альтман был бледен и мелко дрожал. Придвинул рюмку Кратулису и совсем тихо сказал:
— Ой, не слушай, Юозас, своего сорванца. Выпей лучше за то, чтоб мою Риву бог просветил.
— А что, Гирш, насколько мне известно, парень неплохой.
— Ой, лучше бы он исчез, чем к ней лез, — простонал Альтман и, сжав кулаки, погрозил молодой луне, которая вот-вот должна была исчезнуть в стороне Шилай. — Я ему кудряшки вырву, как только он мне попадется!
— А толку-то? Твоей Ривке он будет хорош и лысый, как колено.
— Ой, Напалис, не говори так. — Альтман достал из кармана горсть мятных конфет и высыпал на подоконник. — Лучше конфетку пососи. И помолчи.
— Да что с моего молчания? Ривка — не курица. За ногу ее в комнате не привяжешь. Все равно за Гиршем побежит.
— Откуда ты знаешь, Напалис?
— Будто глаз у меня нету или сердца?
— О, Егова! — вздохнул Альтман. — Неужто стены моего дома продырявились? Или ты, Напалис, по-еврейски понимаешь?
— Фор-вос-мы-страдаем, дядя Альтман.
— Напалис, я больше не могу, — простонала Виргуте. — Я расскажу господину Альтману всю правду.
— Говори, раз так хочешь.
— Пинхус сказал нам, что ваша Рива сегодня ночью будет искать папоротников цвет с Гиршем.
— О, майн тот! Где он, этот мой Пинхус? Шкуру с него сдеру. Почему он мне ничего не сказал?
— Наберись терпения, господин Альтман. Вернется. Никуда не денется, — успокаивал Кратулис. — Давай лучше выпьем, чтоб хуже не было.
— Хуже и быть не может, господин Юозас.
— А ты попробуй, господин Альтман, в шкуре землекопа посидеть. Тогда поймешь, что такое настоящая беда.
Кратулис выпил без приглашения и стал уминать селедку, будто старый кот. Напалис смахнул в карман мятные конфеты и золотую денежку. Виргуте робко щипала ломоть хлеба и ела с наслаждением. И тут разорался, как черт, петух Чюжасов и разбудил все птичье царство. Весь мир животных. Даже бык Блажиса взревел в Рубикяй. Овцы разом заблеяли во всей округе. Коровы замычали. Какая-то розовость залила небо, и почему-то стало тревожно.
— Чуяло мое сердце беду, господин Юозас.
— Не бойся. Не пропадет твоя Рива.
— Спасибо на добром слове, — сказал Альтман и, вылив последние капли водки в рюмку Кратулиса, предложил выпить.
На сей раз выпили оба. Одновременно. И одновременно уставились на предрассветное небо. Куда же подевалась молодая луна? И откуда на юге появилась купа розовых облаков? А может, от водки у них в глазах рябит?
— Нету счастья на белом свете, Альтман, — вздохнул Кратулис. — Нету, не было и не будет. Потому наши мудрые деды и сказку выдумали про папоротников цвет. Чтоб хоть надежду на счастье оставить человечеству, чтоб не прошло проклятое желание жить, когда на нас большие и маленькие беды наваливаются, когда, кажется, пошел бы и удавился или прямо головой в омут Вижинты... Чтоб ничего не видеть, не слышать и не чувствовать больше. Пускай лучше рыбы или черви жиреют на твоем теле и крови, чем господин Урбонас или другой трутень.
— Папа, тебе пора баиньки, — прильнула Виргуте к отцу. — Ты уже пьян.
Вот когда умилился Кратулис. Сперва это умиление ножом полоснуло по сердцу, потом залило влагой глаза... Его дочка правду сказала. Чистую. А почему Кратулис пьян? Почему три рюмочки свалили его с копыт? Как старого боровика первые капли дождя, упавшие с неба?
— Папа, пойдем домой.
— Да отстаньте вы от меня. Нету у вашего отца ни родины, ни дома. Альтман, дай мне в долг бутылочку. Дай, ради бога. Мне пора к Кулешюсу идти, с днем ангела поздравить. Пускай хоть он меня утешит. Пускай хоть раз сложит серьезную песню о пьяном добровольце, безработном и вдовом, отце целой сотни детей... Юозапасе Кратулисе.
— Папа!
— Кыш!
