— Неприятель отбит на всех пунктах, — отрапортовал он, весело блестя большими карими глазами, и, увидев неподвижное лицо командарма, неуверенно улыбнулся.
— Здравствуйте, Виктор Иванович, — командарм протянул руку.
Полосухин начал докладывать обстановку, и было видно, как он смущен и удивлен холодной суровостью командарма, чувствуя себя неудобно от того, что чересчур поспешно и, пожалуй, хвастливо повторил слова великого полководца, начертанные на памятнике, хотя повторить их у него были все основания, так как в этот день дивизия успешно отразила шесть атак противника.
Вокруг кургана с памятником чернели воронки, на дороге дымились кратеры от разрывов авиационных бомб, и бронзовый орел на вершине обелиска был в нескольких местах пробит осколками. От тротиловой гари першило в горле. У самого командного пункта стояли три подбитых немецких танка. Холодные и черные от копоти, они стояли здесь уже несколько дней, и за стальным боком одного из них прятались раненые, ожидая отправки в тыл.
— Там? — спросил командарм, указывая на танки.
Полосухин ответил утвердительно, поняв, что командующий имеет в виду место, где был ранен его предшественник генерал Лелюшенко.
Полосухин стал рассказывать, как это произошло, а заодно доложил и о результатах сегодняшнего боя. Он говорил скупыми, точными фразами, зная, что командарм не терпит многословия, а также, зная его слабость к артиллерии, не удержался и рассказал про артиллерийский дивизион капитана Зеленова, пушки которого стояли на том месте, где в 1812 году была батарея Раевского. Артиллеристы под непрерывной бомбежкой расстреляли в упор двенадцать вражеских танков, а когда противник ворвался на огневые позиции, дрались врукопашную. Сам капитан Зеленов, тяжело раненный, до последней минуты отстреливался из пистолета.
Конечно, Полосухин ничего не сказал о том, как в самый разгар боя после массированного налета авиации, когда была нарушена связь и управлять частями с командного пункта стало невозможно, он сам пришел к артиллеристам и руководил боем, потому что все офицеры выбыли из строя. Да и невозможно было передать словами тот потрясающий подъем духа, владевший бойцами в этом бою. Увидев, что наводчик Чихман с оторванной рукой пытается открыть замок, Полосухин сказал:
— Довольно, солдат, ты можешь умереть от потери крови, — и сам встал к орудию.
— Умереть на этом месте — большая честь для каждого, — ответил тот.
Во второй половине дня наступило затишье. Было очевидно, что противник перегруппировывает силы, готовясь к новым атакам, но сейчас на всем Бородинском поле царила настороженная тишина.
Оставив оперативную группу на командном пункте, командарм пошел в боевые порядки. И снова, так же как и по дороге сюда, он часто останавливался и внимательно приглядывался ко всему, что его окружало, словно опять и опять искал ответ на мучивший его вопрос.
На первый взгляд поле, в разных местах поросшее кустарником, казалось пустынным и безжизненным, как будто люди покинули навсегда эту обугленную изувеченную землю. Но это только казалось. Разбитые машины, перевернутые пушки, трупы, воронки, разбросанные по всему пространству, говорили о том, что всего час назад здесь шел кровопролитный бой и враг в нескольких местах глубоко прорывался в нашу оборону.
И было что-то удивительное в том, что тут же, в немудрящих укрытиях, в кустах и даже в глубоких воронках группами сидели бойцы и занимались самыми мирными делами и вели спокойные мирные беседы. А когда командарм свернул с дороги и пошел берегом реки, он услышал песню.
— Наша песня, — с гордостью сказал Полосухин. — Сами бойцы сочинили во время боев у озера Хасан.
На огневых позициях командарм долго молча стоял возле семидесятишестимиллиметровой пушки. С пробитым щитом, она лежала, уткнувшись стволом в воронку, и станины ее торчали вверх, как оглобли. Пустые снарядные ящики были залиты кровью.
— Батарея Нечаева, — глухим голосом сказал Полосухин. — Здесь погибли все коммунисты. Перед боем на партийном собрании вынесли решение: огневых позиций не оставлять.
Командарм пристально поглядел на командира дивизии. Лицо его дрогнуло, когда он тихо спросил:
— Неужели все?
— Так точно! Коммунисты и комсомольцы — все.
Было очень тихо. Так тихо, что отчетливо слышалось, как потрескивает краска на догоравших немецких танках. Они стояли здесь вдоль всей линии обороны от Бородина до Шевардина, некоторые у самых траншей, и едкий чад от них стелился низко над землей, заволакивая поле.
