Переходим в Штольню 20 и дальше – там движение плотнее. Здесь фабричное обиталище А4 – Ракета делила его с V-1 и сборкой ТВД[167]. Из этих штолен, 20-х, 30-х и 40-х, детали Ракеты крест-накрест скармливались двум основным конвейерам. Идешь вглубь по пути рождения Ракеты: нагнетатели, центральные отсеки, головные части, силовые агрегаты, системы управления, хвостовые отсеки… куча хвостовых отсеков так здесь и осталась, штабелированы зеркально, стабилизаторами вверх/стабилизаторами вниз, ряд за рядом – одинаковый, зыбкий и помятый металл. Ленитроп бредет, разглядывает в них свое отражение, смотрит, как оно кривится и скользит прочь, да тут, ребятки, просто какая-то подземная комната смеха, делов-то… Пустые тележки с металлическими колесиками цепочкой выстроились в тоннеле: везут четырехлопастные стреловидные формы, указующие в потолок –
Окончательная сборка происходила в Штольне 41. Поперечный тоннель глубиной 50 футов – чтобы вместилась готовая Ракета. Застольный гам, откровенно нестойкие голоса взбухают, отскакивая от бетона. Личный состав ковыляет назад по центральному тоннелю, и лица их остекленелы и румяны. Ленитроп, щурясь, заглядывает в эту длинную яму и видит толпу американцев и русских, собравшихся вокруг гигантской дубовой пивной бочки. Штатский немец размером с гнома, с рыжими усами, как у фон Гинденбурга, раздает глиняные кружки – кажись, сплошной пены. Почти на всяком рукаве мерцают артиллерийские дымки́. Американцы поют
РАКЕТНЫЕ ЛИМЕРИКИ
Мелодию знает всякий американский студиозус, пригретый студенческими обществами. Но отчего-то здесь поют в стиле немецких штурмовиков: в конце каждой строки ноты резко обламываются, затем толчок тишины – и певцы атакуют следующую строку.
[Припев:]
Пьяные висят на стальных стремянках и обернулись вокруг мостков. Пивные пары́ заползают в глубокие каверны, средь грязно-оливковых ракетных деталей, стоящих или упавших на бок.
Ленитроп голоден и хочет пить. Злые миазмы в Штольне 41 отчетливы и очевидны, однако он принимается искать проход – может, обед перехватит. Выясняется, что единственная дорога вниз – по тросу, прицепленному к подъемнику наверху. Толстый деревенщина, рядовой первого класса, прохлаждается в будке, попивая вино.
– Валяй, Джексон. Прокачу с ветерком. Меня в УОР[168] научили.
Сложив усы, чтоб излучали, как ему представляется, доблесть, Ник Шлакобери забирается – одна нога в петле, другая болтается в воздухе. Взвывает электромотор, Ленитроп отпускает последние стальные перила и вцепляется в трос, а под ним разверзаются 50 футов сумерек. Ой-ё…
Катит над Штольней 41, далеко внизу толкутся головы, пивная пена всплескивает факелами в тенях – внезапно мотор отрубается, и Ленитроп падает камнем. Ах блядь…
– Пожить не успел! – кричит он, голосок слишком пронзительный, будто у подростка по радио, вообще-то неловко, но на него летит бетонный пол, различима каждая отметина опалубки, каждый темный кристалл тюрингского песка, по которому Ленитропа размажет, – поблизости даже тушки ничьей нет, чтоб отделаться множественными переломами… Остается футов десять, и тут рядовой п. к. жмет на тормоза. Маниакальный хохот за спиной наверху. Напружинившийся трос поет под ладонью, и наконец Ленитроп разжимает хватку, падает и, пойманный за ногу, плавно въезжает вниз головой в толпу зевак, что сгрудились у пивного бочонка, – они, уже привычные к такой манере прибытия, лишь продолжают горланить:
