В двух милях дальше по дороге Ленитроп натыкается на канал, про который говорил Зойре: идет по пешеходной дорожке под мостом, где на минутку становится сыро и прохладно. Дальше направляется по берегу – ищет, какую бы лодку угнать. По всему этому сонному травяному откосу загорают девушки в бюзиках и шортиках, смуглые и золотистые. Пасмурный день подтаял по краям, смягченным ветерком, у воды на коленках пасется детвора с ле́сками, над каналом две птицы гоняются друг за другом, петлями взмывая и пикируя в подвешенную бурю зеленой кроны, где усаживаются и давай распевать. С расстоянием свет набирает ды́мки сурового полотна, тела девушек уже не выбелены солнцем в зените, а осияны светом понежней и пробуждаются оттенками теплее, слабые тени мышц на бедрах, растянутые филаменты клеток эпидермиса говорят: коснись… останься… Ленитроп идет дальше – мимо распахивающихся глаз, мимо улыбок, что вскрываются добрыми рассветами. Что с ним не так? Останься же, ну. Однако что гонит его дальше?
К перилам принайтовлено несколько лодок, но всегда кто-нибудь караулит. Наконец Ленитроп набредает на маленькую плоскодонку, весла в уключинах и готовы к отходу, выше по склону только одеяло, пара туфель на высоком каблуке, мужской пиджак, поблизости – рощица. Вот Ленитроп и влезает, и отдает концы. Развлекайтесь тут – эдак гаденько, –
Он гребет до самого заката, подолгу отдыхая, совсем уже не в форме, плащ удушает его конусом пота, и наконец эту бутафорию приходится скинуть вовсе. Дрейфующие утки держат опасливую дистанцию, с ярко-оранжевых клювов каплет вода. Канал рябит от вечернего ветерка, закат в глазах мажет воду красным и золотым – царские цвета. Из воды торчат обломки крушений, в этом свете ржа и свинцовый сурик дозревают, серая корпусная сталь измята, заклепки отслаиваются, непроложенный кабель раскидал истерические волокна свои на все стороны света, вибрируя на ветру ниже любых порогов слышимости. Мимо дрейфуют пустые баржи, отвязавшиеся и позабытые. Над головой пролетает аист – домой летит, как вдруг под ним – мертвенная арка путепровода «Авус» над каналом. Еще чуть-чуть – и Ленитроп вернется в американский сектор. Он меняет галс на поперечный, высаживается на противоположном берегу и направляется на юг, стараясь обогнуть советский КПП, который карта разместила где-то по правую руку. В сумерках – перемещение масс: русские гвардейцы, элита в зеленых фуражках, с непроницаемыми рожами маршируют и проезжают в кузовах, верхами. В гаснущем дне чувствуется сопротивление, проволочные петли жмут, трепеща, Потсдам предупреждает: держись подальше… держись подальше… Чем ближе, тем гуще поле вокруг сокрытого международного сборища на другом берегу Хафеля. Будин прав: тут и комару не проскочить. Ленитроп это знает, но крадется вперед, отыскивая менее чувствительные оси подозренья, шныряет зигзагами, безвредно целя на юг.
Невидимка. Тем легче в это верить, чем дольше он будет двигаться. Где-то перед Ивановым днем, между полночью и часом в башмаки ему насыпались споры папоротника. И теперь он юноша невидимый, броненосный подменыш. Дружок Провидения.
