Кто-то тут хитро вводит поправку на параллакс, масштабирует, все тени движутся в нужную сторону и удлиняются с ходом дня – но нет, Зойре не может быть всамделишным, как и эти темноряженые статисты, что ждут в очередях гипотетического трамвая, два с чем-то ломтика колбасы (еще бы, еще бы), дюжина полуголых ребятишек, которые носятся взад-вперед по выжженному жилому дому, столь до изумления детализированные – да уж, у Них бюджет что надо. Поглядите-ка на это опустошение, сначала все построили, потом раздолбали на куски в диапазоне от размеров тела до порошка (просьба заказывать согласно Калибру), пока Полдень незабываемого аромата в Берлине, суть человеческого тленья, нагнетается на площадку той рукою, что лежит в некоем переулке, здоровая, точно дряблая лошадь, и давит на свой гигантский пульверизатор…
(По чернорыночным часам Зойре близится полдень. С 11 до 12 утра – Дурной Час, когда белая женщина со связкой ключей на кольце выходит из горы и может явиться вам. Тогда вы осторожнее. Если не сможете освободить ее от чар, кои она никогда в точности не именует, вас накажут. Она – прекрасная дева, предлагающая Чудо-цветок, и она же – старая уродина с длинными зубами, которая вас в той грезе нашла и ничего не сказала. Се ее Час.)
Боевыми порядками грохочут черные «P-38», движутся ажуром по бледному небу. Ленитроп и Зойре отыскивают кафе на тротуаре, пьют разбодяженное розовое вино, едят хлеб с сыром. Лукавый старый торчок извлекает «штакетину» «чая», и они сидят на солнышке, передают ее друг другу, предлагают дернуть официанту, поди угадай, а? так и солдатские нынче тоже приходится курить. Мимо потоком текут джипы, бронетранспортеры и велосипеды. Девушки в свежих летних платьицах, оранжевые и зеленые, как фруктовые ледышки, подваливают и садятся за столики, улыбаются, улыбаются, все время озирают окрестность на предмет раннего бизнеса.
Зойре как-то удается разговорить Ленитропа насчет Ракеты. Не тема Зойре, конечно, хотя ушки у него на макушке. Если кому-то надо, значит, и своя цена у нее есть.
– В чем восторг, мне никогда не понять. Мы по радио столько про нее слышали. У нас тут была своя «Программа Капитана Полночь». Но мы разочаровались. Хотели верить, но поглядишь вокруг – и веру как корова языком слизнет. А к концу и того меньше оставалось. Я только одно знаю: она обрушила кокаиновый рынок, керл.
– Это как?
– В ракете что-то ест перманганат калия, правильно?
– Турбонасос.
– Ну а без этого
– Спасибо. – Секундочку, он это про
– Поэтому, – продолжает, – на Берлин наползло гигантское кино с Лорелом и Харди, немое, немое… из-за дефицита перманганата. Не знаю, на какие еще экономики так повлияла А4. Тут не просто тортиками кидались, на рынке царила не просто анархия – это же химическая безответственность! Глина, тальк, цемент, даже – вот как далеко зашли извращения – мука! Сухое молоко, отнятое у грудничковых животиков! Все эрзацы стоили больше самого кокаина – но вообразите, кто-нибудь набивает себе ноздри молоком, хахахаха! – на минутку сорвался, – и это
– Мне-то она к чему? И в каком смысле – «моя страна»?
– Извините. Я попросту к тому, что русским, похоже, она довольно отчаянно нужна. У меня забрали связников по всему городу. Допрашивали. Все про эту ракету знают ровно столько же, сколько и я. Но Чичерин думает, будто нам что-то известно.
– Охбатьшки. Опять он?
– Да, он как раз в Потсдаме. То есть должен быть. Встал штаб-квартирой на одной старой киностудии.
– Шикарные новости, Эмиль. С моим везеньем…
– Что-то вы неважно выглядите, Ракетмен.
– Считаете, это ужас? Вот вам! – и Ленитроп пускается расспрашивать Зойре, не слыхал ли тот чего-нибудь про «Шварцгерэт».
Зойре не вполне, конечно, вопит «Аййииии!» и не уносится прочь по улице, ничего такого, но какой-то клапан все ж говорит скрииип и что-то перенаправляется в другую сторону.
