Радуга тяготения полностью

Он бы показал эту тварь многим из нас, только мы бы и не взглянули. В невинности своей он не постигал, отчего коллегам по проекту не заняться самокритикой с суровостью революционных ячеек. Он не желал задевать ничьих чувств, хотел только показать остальным — все ведь приличные люди, — что их отношение к черноте связано с их отношением к говну, а их отношение к говну — с отношением к гниению и смерти. Он-то думал, это так ясно… почему они не слушали? Почему не признавали, что их вытеснения воплощают — в том смысле, коего лишилась Европа на последних изнуренных витках своей извращенной магии, — воплощают подлинных живых людей, наверняка (согласно точнейшим разведданным) обладающих подлинным живым оружием: мертвый отец, что никогда не спал с тобою, Пенелопа, ночь за ночью возвращается в твою постель, норовит подлезть сзади… или нерожденное дитя пробуждает тебя плачем среди ночи, и ты грудью чувствуешь его призрачные губы… они подлинны, они живые, а ты симулируешь вопль в Обезьяньей Хватке… однако сейчас глядит на гораздо более вероятную кандидатуру: сливочнокожая Катье под Колесом Фортуны готовится рвануть по пляжу — в относительный покой американских горок. У Стрелмана галлюцинации. Он утратил контроль. Стрелману полагается абсолютный контроль над Катье. А с ней тогда что? Неподконтрольна контролю. Даже в коже и боли вселенной gemütlich[149] Бликеро ей не бывало так страшно.

Роджер Мехико принимает на свой счет, да боже мой, я ж помочь хочу…

А Стрелман, несколько в отключке, все это время слышит голос — знакомый, как ни странно, Стрелман когда-то воображал, что так говорит знаменитая фотография из сводок Войны:

— Вот как ты поступишь. Мехико тебе нужен — сейчас как никогда. Твои зимние тревоги о Конце Истории, очевидно, усмирены — страница твоей биографии, ничем не лучше любого старого кошмара. Но, как всегда грит лорд Эктон, чистыми руками Историю не плетут. Эта подружка Мехико — угроза всему предприятию. Он будет держаться за нее зубами. Пусть она хмурится, пусть даже ругается — все равно она увлечет его прочь, в туман гражданки, где ты, Стрелман, потеряешь его и никогда не найдешь — если не начнешь действовать сейчас. Операция «Обратная вспышка» посылает BTC-ных девиц в Зону. Ракетных девиц — секретарствовать и бегать по мелким техническим поручениям на полигоне в Куксхафене. Только словечко молвить ГОРО через этого Денниса Штакета — и ты уберешь Джессику Одетт с дороги. Мехико, вероятно, сначала будет ныть, но тем больше причин — если его пнуть куда нужно — С Головой Погрузиться В Работу, а? Вспомни красноречивую тираду сэра Дениса Нэйленда Смита молодому Алану Стерлингу, чья невеста в когтях коварного желтолицего Врага: «Я пережил немало пожаров, подобных тому, что сжигает ныне вас, Стерлинг, и всегда приходил к выводу, что работа — лучший бальзам от ожогов». А мы оба знаем, что воплощает Нэйленд Смит, мм? не так ли.

— Я-то знаю, — вслух грит Стрелман, — но не скажу наверняка, знаешь ли ты, да, раз я, понимаешь ли, даже не знаю, кто ты.

Этот странный всплеск не утешает спутников Стрелмана. В откровенной панике они начинают отодвигаться.

— Надо бы врача найти, — шепчет Деннис Штакет, подмигивая Катье, точно стриженный под ежик белявый Граучо Маркс. Джессика, позабыв обиду, хватает Роджера за локоть.

— Видишь, видишь, — вновь заводит голос, — она считает, что защищает его от тебя. Сколько шансов быть синтезом выпадает человеку, Стрелман? Восток и Запад чохом в одном лице? Ты не только можешь стать Нэйлендом Смитом, дать перепуганному парнишке честный совет о добродетелях работы, но ты при этом — одновременно — становишься Фу Манчу! а? В чьей власти юная дамочка! Ну, каково? Протагонист и антагонист един в двух лицах. Я бы на твоем месте такого не упустил.

Стрелман уже хочет огрызнуться: «Но ты — не я», в таком вот духе, — но видит, как вытаращились на него остальные.

— Ой, ха-ха, — вместо этого грит он. — Сам с собой заболтался. Такое — ну, как бы — чудачество у меня, хе-хе.

— Ян и Инь, — шепчет Голос, — Инь и Ян…

Мы благополучно одолели дни Eis-Heiligen[150] — святой Панкратий, святой Серватий, святой Бонифаций, die kalte[151] София… они парят в облаках над виноградниками, ледяные святые, готовые дыханьем, порывом уничтожить год в морозе и хладе. Бывают годы, особенно военные годы, когда они скупы на милосердие, сварливы, во владычестве своем самодовольны: не вполне святы, даже не совсем христиане. Наверняка молитвы землепашцев, собирателей и любителей вина до них долетают, но откуда нам знать, что себе думают хладные святые — хриплый смех, докука языческая, кому постижим сей арьергард, что защищает зиму от майских революционеров?