— Этого еще не хватало! — Санин хотел возмутиться, но это ему не удалось. Привычному перед операцией размягчению способствовало ровное скворчание кондиционера, фарфоровые чашечки с кофе на столе, горький привкус сигареты (две штуки, не больше) и главное, конечно, присутствие безупречной Дарьи Тимофеевны.
И все же неистовая Светик Кузнечик торчала в башке, как гвоздь. Она теперь была с ним безотлучно, даже если ее не было рядом. Ее способность к выслеживанию казалась фантастической, и он больше не делал попыток от нее освободиться. Не далее как сегодня утром, отправляясь на вокзал, полковник переступил через нее, спавшую на коврике у входной двери, хотя мог поклясться, что с вечера ее не было в квартире. Это уже походило на легкое умопомешательство.
Их отношения продвинулись далеко. Еще дважды девушка пыталась его укокошить (один раз ножом, второй раз бросила в чай какой-то розовый шарик с ядом), но кроме этого между ними случилась и любовь, тоже несколько раз. От убийства к любви шебутная девица переходила так же легко, как пьяница запивает спирт водой, чтобы пуще разобрало. Соитие с ней напоминало уличную драку, в нем присутствовала какая-то ярость. Светик, отдаваясь, визжала и стонала, будто недодавленный машиной пес на дороге, исцарапала ему спину до крови, укусила в живот, но Санин входил в нее мощно, как делал всегда, ломая притворное сопротивление, — и вздрагивал, натыкаясь на ненавидящий, черный, ассирийский блеск обезумевших глаз.
После первого раза спросил:
— Теперь довольна, девочка? Оставишь в покое?
— Все равно тебе не жить, — ответила бандитка, слизнув с пальцев кровь.
Санина огорчило ее непонятное упорство.
— Света, забудь об этом. Смотри, вот ты подлила яду, но я же живой.
— Значит, доза маловата для такого кабана. Придумаю что-нибудь еще.
— Не в дозе дело. Просто я тебе не по зубам, неужели трудно понять?
— Ты обычный мент, который возомнил себя сверхчеловеком. Я тебя все равно урою.
— Уже урыла, — признался Санин. — Не знаю, что с тобой делать.
— Ага! — воскликнула Светик, бешено сверкнув очами. — Понял, наконец?
Он придумывал разные варианты: встретиться с ее отцом, показать хорошему психиатру, — но все это было нелепо. Ее батяня, скорее всего, давным-давно не имел никакого влияния на сбрендившую дочурку и находился в еще более затруднительном положении, чем полковник, если учесть общественный статус Преснякова; а психиатр и подавно ей не поможет. Лечить надо не Светика, а страну, в которой ей повезло родиться. Постепенно возник еще один нюанс, с которым он вообще не знал, как сообразоваться. Чем упрямее Светик его ненавидела, тем нужнее ему становилась. Если он несколько часов подряд не слышал ее злобного шипения, то начинал испытывать беспокойство, вроде того, какое испытывает хозяин, забывший, уходя из дома, запереть дверь. Непонятная скука терзала его душу. Как-то стоял возле табачного ларька, покупал сигареты, и мимо прошла девушка, похожая на Светика. Он увидел ее со спины, рванулся, догнал и, убедившись, что обознался, ощутил диковинное замирание сердца, как, наверное, перед инфарктом.
Прежде такого с ним не случалось, но достаточно поживший на свете Санин догадывался, что означают эти странные признаки. И если они означали именно то, о чем он думал, то выходит, с ним произошло самое невероятное, что только могло произойти в его положении.
— Она стерва, садистка, пробы негде ставить, — пожаловался он Дарье Тимофеевне. — Притом чересчур много знает, чего не положено. Но у меня рука на нее не поднимается.
— Я ее видела?
— Да, в прошлый четверг, помнишь? В ресторане «Сатурн».
— Высокая брюнетка с изумительной фигурой, — кивнула Дарья Тимофеевна, — Паша, так она же ведьма. Она морок напустила.
— Морок на меня не действует. Меня и гипноз не берет, ты же знаешь.
— Гипноз — одно, ведьмачий насыл — совсем другое, — наставительно заметила Дарья Тимофеевна, — Но я не сочувствую, Паша. Поделом тебе.
— Почему, Дашенька?
— Не мне судить, но к женщинам, Пашенька, у тебя отношение потребительское. Вот Господь и наказал, подослал дьяволицу.
— Тебе шуточки, а я действительно запутался. Да и засветился изрядно. Генерал, полагаю, посмеивается в усы.
— Это не шуточки, Паша. Любовь — испытание серьезное, не всякий выдерживает.
— При чем тут любовь?
— Как при чем? — искренне удивилась Дарья Тимофеевна. — Ты же влюблен, полковник. Или не понимаешь?
Он смотрел на нее, обескураженный.
— Так заметно?
— Невооруженным глазом. Ребята сочувствуют, а я — нет.
Санин оживился, отпил нарзана.
— Знаешь, я сам о чем-то таком думал. Уж больно тянет к этой твари. Вплоть до глюков. Но это же смешно. Ты умная женщина, объясни, что такое, по-твоему, любовь?
— Полковник! — пристыдила Дарья Тимофеевна, — Ты что же, до тех пор, пока не начал палить во все стороны, ни одной нормальной книжки не прочитал? В книжках все написано. В «Анне Карениной», например. Или в этой… про Манон Леско.
От приятного разговора Дарья Тимофеевна слегка порозовела, но из образа светской львицы не вышла: высокомерная, с пренебрежительной усмешкой…
