Галочка с остекленевшими глазами перекладывала пухлые пачки, взвешивала в ладошках. Радовались они недолго: в кабинете, как из воздуха, материализовались два маленьких китайца в вельветовых куртках (порученцы господина Су, обоих Лева знал в лицо). Один замкнул чемоданчик, ущипнул Галочку за бок, от чего та дурашливо взвизгнула; второй, одарив Зенковича ослепительной улыбкой, благодушно порекомендовал: — Лаботай дальше, хорошо лаботай, лучше будет! — забрали деньги и исчезли.
— Хозяева, — уважительно заметил Зенкович и, оглянувшись на дверь, добавил: — Ну чего, Галчонок, не тяни, давай сразу поделим.
Галочка, тоже оглянувшись, достала из-под юбки заначенную пачку (вот ловкая бестия!), которую честно разложили на две части — каждому по пять кусков. До предела возбужденная Галочка опять предложила в виде перекура заняться кое-чем, но Лева отвертелся, сославшись на внезапное сердечное недомогание. Для укрепления миокарда принял полстакана водки, закусив копченой лососиной. Пожаловался Галочке:
— Никак не привыкну с бандюками контачить. Никогда не знаешь, чего ждать. С виду он нормальный, а возьмет и всадит пулю в лоб. Мало ли что ему не понравится.
— Не преувеличивай, Генечка. Просто ты очень мнительный.
— Ага, мнительный… Видела, какой у него глаз? Как штопор.
— Нормальный бизнесмен, — возразила Галочка. — На больших деньгах сидит, вот и озверел немного. Тебе, Генечка, тоже не помешало бы немного озвереть. Для потенции это получше виагры.
— Тьфу ты, черт! — не сдержался Лева. — Действительно, голодной куме одно на уме. Заводи, кто там следующий…
Галочка впустила в кабинет яркую брюнетку неопределенного возраста, похожую на таборную цыганку, с огромными дутыми серьгами в ушах и цветастым платком, накинутым на плечи. При ней мальчик — ясноглазый, белокурый, как одуванчик на лугу. Зенкович сразу насторожился, будто кто-то толкнул в бок. У него вдруг голова закружилась, как от сигареты натощак. Взглянул на Галочку, та ничего не почувствовала, улыбалась как всегда, вооружась коленкоровым блокнотом. Приготовилась записывать, что ли?
— Не узнаете, Игнат Семенович? — вкрадчиво, бархатным голосом промурлыкала цыганка. — Признайтесь, не узнаете?
Вопрос был из самых неприятных, но у Зенковича был наготове стереотипный ответ.
— Почему же не узнаю? Конечно, узнаю. Напомните, пожалуйста, где мы с вами встречались?
Дама с удобством расположилась в кресле, мальчик стоял у ее ног. Глазам озадаченного Зенковича открылись полные, нежные, как у девушки, груди и величественный изгиб бедра, что было по меньшей мере загадочно: женщина укутана в платок и в длинной юбке, но груди и бедро он видел так же отчетливо, как если бы она сидела голая.
— Нет, Генечка, не узнаете, — грустно повторила дама, — А какие клятвы давали, какие песни пели… Шучу, шучу, мой дорогой… И все же обидно… я все-таки женщина…
Как писали в старину, он с головой погрузился в темный омут ее глаз. Наваждение нахлынуло так же внезапно, как налетает мираж на изнемогающего от жажды путника. Еле ворочая языком, он продолжал гнуть свое:
— Как же не узнаю, напротив, очень хорошо помню… Вы когда-то нагадали мне судьбу… Ничего, честно говоря, не сбылось. Ничего хорошего.
— Значит, плохо гадала, — она засмеялась воркующе, и Лева окончательно выпал из реальности.
Сквозь тяжкий звон и праздничное мерцание еле донесся до него требовательный строгий Галочкин голос:
— Что вы несете, гражданочка? Вы по делу пришли или как?
Он не заметил, как ясноглазый мальчик быстро глянул на его беспутную подружку, и Галочка поникла в кресле, словно задремала наяву. Дама-цыганка бубнила, ворожила:
— Ах, сокол наш воскресший, царедворец наш несчастный. Ничего не помнит, роду-племени своего не ведает. Обманули молодца, запрягли в оглобельки, куда катит тележенька — не видна дороженька. Луна на небе, конь в поле, змеюка поганая в сердце — да что же за беда такая!
Лева Таракан отозвался на ворожбу, встрепенулся, вышел из вязкой пучины внезапного сна, но натолкнулся взглядом не на цыганку волоокую, не на ее бедра и грудь, а увидел светлое лицо отрока с мерцающими, будто в желтом огне, внимательными глазами, — и первое, что испытал, словно копьем кольнули в грудь. Мальчик участливо спросил:
— Больно, дяденька?
— Еще бы! — сказал Лева и опустил глаза долу: нет ли крови на полу.
— Ничего, сейчас пройдет. Просыпаться всегда больно, спать легче.
