Радужные анаграммы полностью

Мне казалось, или красный туман все еще продолжал витать в кабинете? Я поднял руку протереть глаза и вместо своей руки вдруг с ужасом увидел тонкие мальчишеские пальцы, чужие пальцы. «Oggi mi sono alzato alle sete in punto, — вдруг подумал я, не поняв ни слова, — Счастье — это искривленность, иначе экстенсор, метапространства, отделяющего узел коллинеарно интенциональных матриц от интенционального объекта, в граничных условиях, определяемых омега-корреляцией в альфа-размерном, то есть неметрическом, континууме субсольных агрегатов, называемых кереброновыми супергруппами. Это надо аккуратно перевести обратно на польский, а лучше найти в оригинале, заучить наизусть и потом сказать Ему, когда буду брать у Него автограф. Пусть распишется на последнем издании своей „Суммы Технологии“. Так, на чем я остановился? Ах да, конечно, на Волшебном Замке.

Тайна Волшебного Замка демонстрирует мои архитектурные способности в переустройстве старых, давно знакомых комнат. Самое главное — это побольше драгоценных камней, золота, тропических цветов. Тут идеи о проектировании космических станций, о красоте, чуждой несовершенному человеческому глазу, о чудовищной гармонии и хаосе иных миров. Но образы теряются в тумане, путаются друг с другом и частично исчезают. Старые образы сменяются новыми или изменяются до неузнаваемости под влиянием очередных дивных и безумных идей. И что же осталось от замка? Остался трепет перед старинными полуразрушенными зданиями. Я люблю мертвые города марсиан, перо Рея не оживило их, но показало, что смерть может быть величественнее жизни. Я говорю о смерти легко и привычно. Однако тут пошли уже слишком человеческие эмоции. О, боже! Какая бездна открывается передо мной! Мириады миров, размещенных в многоуровневой Вселенной; моя собственная классификация всех моих знаний и даже пути к достижению всего того, что пока еще для меня загадка. И это все мое! Как же сложно переводить образы в слова, неимоверно сложно. Словами я думаю отрывочно, бестолково, потому что никогда не смогу объяснить свою великую и уникальную конструкцию. Мгновение — и мой мозг как будто совершенно пуст, и все мои миры стерты временем и реальностью, и тут же я снова задыхаюсь от восторга — как многообразна жизнь и как много из ее бесконечных проявлений отпечаталось и трансформировалось в маленькой моей голове! Ибо я Бог!

Вторая тайна — это Тайна Таблицы Музыки. Опять приходится описывать все словами, будь они прокляты. Хочу быть немым и разговаривать рентгеновским излучением, тогда, по крайней мере, никто не потребует от меня красноречия. Основная идея такая: на бесконечное, гладкое, однородное, теплое серое поле наносятся бороздки, каждая из которых ассоциируется с определенной мелодией. Оно и сейчас у меня в голове, только там уже нет места для новых музыкальных произведений, далеко в бесконечность я не вижу. Раньше оно было статическим, позже — динамическим: часто употребляемые мелодии группируются к центру, к началу отсчета наблюдателя, так это, кажется, называется в физике. Никогда не смогу заниматься физикой, да и математикой тоже. Буду переводчиком, когда вырасту. Выучу итальянский, испанский, французский, японский. И, конечно же, в совершенстве русский — они так смешно ругаются… Да, остальные мелодии исчезают, как в нашем лондонском тумане, на периферии. Сейчас это поле — просто предмет интерьера в моей голове, что-то вроде фигурки из слоновой кости на каминной полке. Когда у меня будет собственный дом, семья, я обязательно поставлю в гостиной такой вот камин — камин из моих снов. Из этой Тайны — привычка моделировать свое и чужое сознание и анализировать свои и чужие поступки, отсюда же и система Уровней. Но здесь я замолкаю в злобном бессилии — мои образы не допускают больше перевода в слова. Они каменеют, как бездушные маски японского театра.

Итак, уже две Тайны.

Следующая — это Тайна Судьбы. И это именно то, что сейчас я называю Кодексом. Это отдельный разговор и область не эстетики, а практики. А я сейчас описываю свою теоретическую модель. Ну, как умею, конечно.

Тайну Цифры Пять я опущу — это уж очень по-детски. Я все-таки уже не ребенок.