А я едва приподнялась на локтях, загипнотизированная полным ненависти взглядом, его губы чуть скривились. Хотелось вытереть нос, но губа пульсировала, и прикасаться к лицу было страшно, оно ощущалось одним сплошным синяком.
— Отличный спектакль. Только не думай, дрянь, что все выгорело. Похищение ребенка — самое минимальное, что тебе светит, если раньше я тебя просто не прикопаю где-нибудь — зло прошипел мужчина.
— Вы идиот? — почему-то, после услышанного страшно быть перестало, было вообще все равно.
Его рука дрогнула и приподнялась.
— Давайте, господин Тропинин, мне уже сегодня показали, кто на этой планете правит.
Его взгляд замер на моей разбитой губе, глаза сузились.
— Я вашего сына нашла совершенно случайно возле отделения полиции на Советской, в центре. Он убежал, потому что не хотел вас расстраивать и улетать с матерью. Он просил отвезти его домой. Я это сделала. Если вам так надо на ком-то выместить страх и беспомощность, пожалуйста, милости прошу.
Я с вызовом посмотрела на него. С минуту он буравил меня взглядом, а потом вылетел из квартиры, так оглушительно хлопнув дверью, что вздрогнули все соседи на пару этажей в окружности, а я, сумевшая все-таки встать, дабы, если что, принять удар стоя, сползла по стенке и заревела.
Было больно и обидно, страшно и одиноко. Пальто упало с диванчика, и я, потянув его на себя, укрылась им, зажав в зубах краешек рукава. Розовый тапочек Абрикоса лежал на коврике у входа, и ботинок Тропинина оставил на нем грязный отпечаток. Я прижала испачканный комочек с бантиками к щеке. Не знаю, сколько так просидела. Долго, наверное. Холод от плиточного пола в прихожей пробрался до самого сердца.
Взяв себя в руки и где-то поднабравшись бессмысленной храбрости, я встала и открыла входную дверь. Коридор был пуст. Вдавив ногти в ладонь, чтобы не потерять самообладание с таким трудом собранное по кусочкам, я пошла в ванную. Жгучие струи под сильным напором, точно плети, впивались в кожу, но привели в чувство.
Чайник закипал неимоверно долго. Крохотная чашка едва вместила пакетик и три ложки сахара — невообразимое количество для того, кто не пьет чай и кофе со сладким ядом. Но сейчас хотелось. Мазь от ушибов, купленная для Абрикоса пригодилась. Будильник на семь тридцать. И одеяло. Им хотелось отгородиться от всего мира.
Меня еще долго бил озноб. Мысли прыгали от темы к теме. В конце концов, натянув толстые шерстяные носки, я кое-как уснула.
Очнулась я только спустя пять дней. Целых пять суток потребовалось, чтобы мир приобрел ясность и резкость, перестав быть похожим на кисель из запахов, звуков и режущего света. Тумбочка возле кровати напоминала филиал аптеки батареей коробочек и пузырьков для таблеток. Кряхтя, я попыталась выпутаться из одеяла. На телефоне, отвоевавшем краешек столешницы у армии лекарств, имелось (ужас!) с полсотни пропущенных вызовов. Слабость была умопомрачительной. Средство связи весило, как хороший сладкий арбуз в начале сентября.
— Ух, ты, кто проснулся?! — в спальню заглянула Тома. — Настенька! Иди маму обними!
Послышался топот детских ножек, и в комнату ворвалась пахнущая мандаринами дочка.
— Мама! — ко мне прижались со всех детских сил, а я сжала в ответ мое сокровище.
— Как себя чувствуешь? — улыбнулась подруга, присаживаясь на край кровати.
— Хочется закопаться в землю, — прогнусавила я.
— Зря, мы тебя и так еле откопали. Три дня температура под сорок.
— Три дня!
— Да, вчера только спадать начала. Сейчас нет, но еще может к вечеру подняться.
— О Боже, вообще ничего не помню, как чистый лист. Вы же к родственникам собирались?! — я посмотрела на Тому с самым несчастным видом.
— Дорогая, забудь! Если бы я за тебя не волновалась, то, пожалуй, это самый лучший праздник за последние лет пять! Старые фильмы, мандаринки, шампусик, тишина и покой! Мечта!
— А Андрей с сынишкой?
— Поехали в Финку с друзьями, благо визы открытые весели. Родителям твоим я позвонила и Зое с работы. Так что основная масса в курсе, что ты жива и относительно здорова. Звонила Маргарита Николаевна, я так понимаю, подруга матери Димы, сказала, что все нормально. Никто не появлялся.
— Я думала, мне все это приснилось, — тяжело вздохнула я.
— Отек спал, синяк заживет, — улыбнулась Тома, намекая на мой фонарик на губе. — Так что, почти приснилось. А еще звонил некто Данил Олегович и очень просил тебя вернуть с того света и засунуть телефон в руку, ибо шеф его, которому вы сына вернули, психовал, чуть ли не до вызова полиции. Но звонил, правда, Данил четыре дня назад. Потом тишина.
— Черт! Этот придурок наверняка его уволил, — горестно вздохнула я.
— Андрюша мне пояснил, что папаша — тип крутой. Я ему посоветовала, если что, в Финке оставаться и кричать, что русские не сдаются, — Томка засмеялась.
— Ха-ха три раза, — пробубнила я, прижимая Настену к себе.
— Настя! — в комнату ворвалась Ната с тем же мандариновым шлейфом. — Пошли! Начинается!
Моя дочура прижалась сильнее, а потом, откинув голову и не разжимая ручек, посмотрела на меня.
— Поняшки твои? — сделав понимающее лицо, поинтересовалась я.
