Я вывел свою судьбу на опасный стрежень, но сворачивать не собирался. Возможно, отсюда и не возвращаются. Но я почему-то был уверен, что Бойл в конце концов оценит мою откровенность. С другими бы я подумал, но с Корсоном Бойлом...
─ Завод или заводы по изготовлению пищи. Пищевой комбинат вроде химического, — решительно произнес я. — Это большая сила, чем оружие, и большая ценность, чем деньги.
Последовал вопрос, как выстрел.
─ А что ты знаешь о заводе?
─ Ничего.
─ Но ты же знаешь, что это завод?
─ Предполагаю. А предположение — не знание.
─ Ты с кем-нибудь делился таким предположением?
Спрашивал только Бойл. Тренинг-эксперты давно ушли. Экзаменаторы молчали с серыми, как мундиры, лицами. Вероятно, таких экзаменов еще не было.
─ С кем у нас можно делиться? — изобразил я пренебрежение и равнодушие. — С людьми без памяти?
─ У тебя есть друзья.
─ Они умствований не любят. Обеспечь себя — предполагай что угодно. Вот их кредо.
─ А секретарь Томпсона?
─ Мы с ним почти не встречаемся. Он очень занят.
─ Пишут историю, — скривился Бойл. — А кому нужна эта история? Как трамвай превратился в конку, а в квартире погасли лампочки? Мы восстановили телефон для себя, а Городу он не нужен. Мы замораживаем изобретения только потому, что считаем прогресс преждевременным. Статус-кво — вот что нам нужно. Объяснить?
─ Не надо. Но я не уясняю угрозы прогресса.
─ Память возвращается, мальчик. Когда-нибудь мы все вспомним, что было и как было. Судный день, как говорят церковники... — Он посмотрел на меня, как прицелился, и помолчал, словно взвешивая все, что хотел прибавить. — То, что в наших руках пища, — известно. И то, что не любят нас в Городе, — тоже известно. Так почему бы нам не завоевать любовь, когда все так просто? Снизить цены. Пустить продукты по дешевке. Всем, всем, всем. Уменьшатся прибыли? Не так уж страшно.
─ Страшно другое, — перевил я. — Поднимется жизненный уровень, повысится платежеспособность. Будут больше покупать, больше продавать и больше производить. Расширится рынок труда. А за счет чего? И еще: судя по товарным этикеткам, завод работал и до Начала. А помнит ли кто-нибудь его мощность? Есть ли уверенность в том, что эта мощность неограничена и сможет удовлетворить любой спрос? А если нет такой уверенности, значит, вы заинтересованы в стабильности положения, в сохранении нынешнего уровня платежеспособности, в понижении, а не в повышении спроса.
─ Соображает, — похвалил Бойл.
─ Даже слишком, — поморщился старший экзаменатор: ему явно не нравился такой оборот разговора, и мне он, по-видимому, не верил. Он долго буравил меня своими колючими глазками-шильцами и наконец спросил: — А не коммунист, случайно?
─ А что это? — ответил я вопросом на вопрос как мог равнодушнее.
─ Не притворяйся. Кто называет себя так в Сопротивлении?
─ Это допрос или экзамен? — озлился я.
─ Не горячись. За излишнюю горячность мы снижаем очки, — сказал Бойл. — Мы и без тебя знаем, кто называет себя коммунистом, а почему — они и сами не помнят. Мы знаем и о тебе все, что можно знать. Ты не сопротивленец и не бунтарь. Тебе хочется хорошо жить и многим владеть. Но тебе придется столкнуться с сопротивленцами. Вот мы и проверяем твои реакции.
─ Я не считаю Сопротивление серьезной угрозой, — стараясь выглядеть как можно более размышляющим, произнес я. — Конечно, можно достать оружие.
─ Уже достают, — сказал Бойл.
─ Можно отбить грузовик с продуктами.
─ Уже отбивают, — сказал Бойл.
─ Но пока мерило стоимости в наших руках, любая акция Сопротивления бессмысленна.
Бойл засмеялся дружелюбно и поощрительно.
─ Куда его? — спросил он экзаменаторов.
Старший сказал:
─ Парень дошлый, умеет думать. Может быть, в Би-центр?
Я счел нужным сыграть непонимание, хотя отлично знал, о чем речь.
─ Вычислительный, — пояснил Бойл.
─ Это там, где очкарики? — поморщился я. — Не по мне.
─ Пусть начинает патрульным, — сказал Бойл. — Мне нужны люди, прошедшие все ступени лестницы.
─ Экзамен окончился.
Но не окончилось мое пребывание в полицейских чертогах. В почти ресторанной столовой меня накормили отличным завтраком, подогнали в цейхгаузе новенький золотогалунный мундир, одели в желтые канадские сапоги с отворотами и подвели к контрольному зеркалу. Оттуда на меня взглянул двухметровый — зеркало увеличивало, — обшитый золотом хлыщ, такой напыщенный и нахальный, что мне самому стало противно.
─ Не морщитесь, — предупредил оператор. — Что-нибудь не в порядке?
─ Да нет, ничего, — вздохнул я.
─ Меня прижали к стене в нелепой позе, разместив руки и ноги в прозрачных пластмассовых зажимах, почти не отражавшихся в зеркале. Но постовая поза эта меня отнюдь не украсила.
─ Зачем все это? — спросил я недовольно.
─ Зеркальное отражение фиксируется особым аппаратом и передается в Би-центр.
─ Для чего?
─ Если будете назначены туда на дежурство, пройдете лишь в том случае, когда совпадет отражение. Мы сообщаем только контрольный номер.
─ Канитель, — сказал я.
─ Зато верняк. Любой пропуск можно подделать, а отражение — нет.
─ В словах седого оператора звучала гордость.
