Мы не предполагали, конечно, что в нашу задачу войдет новый коэффициент, коэффициент Шнелля, — непредвиденной опасности. И сейчас, кроме меня, об этом никто не знал. Значит, решать должен был я, и решать быстро. А думать мешала игра, сдача за сдачей и мое совершенно непонятное везение. Я не очень люблю карты, тем более покер — игру азартную и сложную, где выигрывает не только комбинация карт, но и чистый блеф, игра «в темную», с рискованным и нахальным обманом. Я не умел блефовать и всегда проигрывал. Но сейчас меня выручала карта: она шла ко мне, как крупная рыба на снасти бывалого рыбака.
─ Везучий ты парень, — вздыхал Оливье, бросая карты.
А Шнелль злился.
─ Ему уже давно везет, — и, скривившись, прибавил: — День везет, два везет, на третий сорвется.
Оливье подвинул ко мне кучу денежных купюр — весь мой выигрыш. Я отодвинул ее обратно.
─ Организуй банкет в честь нашего благополучного возвращения. Только не в «Олимпии». Где-нибудь потише и поскромнее.
─ Патрульному Оливье уготована роль интенданта, — съязвил Шнелль.
А я поправил:
─ Патрульному Оливье уготована другая роль. Он остается моим заместителем до конца рейса.
─ Почему Оливье? — Шнелль уже перестал сдерживаться.
─ Потому. Приказы начальника не обсуждают. Кстати, Оливье, — прибавил я, — если я не вернусь из рейса, вернувшиеся без меня будут расстреляны. Это приказ комиссара Бойла. Перед исполнением можете запросить подтверждение. Если я вернусь в одиночестве, отправьте меня под конвоем в четырнадцатый блок. А сейчас проверьте рапортички вернувшихся.
Я искоса взглянул на Шнелля. Лицо его снова окаменело. Губач скривился, словно в приступе зубной боли. Но оба молчали. Только когда Оливье вышел, Шнелль спросил:
─ На пушку берешь?
Он употребил свой идиом, — я лишь передаю его смысл по-русски. Слова «пушка» в словаре его не было. В ответ я улыбнулся и предложил:
─ Не веришь? Позвони в Продбюро и спроси начальника.
─ Мало ли что в пути может случиться?
─ Вот именно. Приказ Бойла устраняет случайности. Будем беречь друг друга, как самого себя.
─ И все-таки я не верю. Твои штучки. Не мог Бойл издать такого приказа.
─ Поверишь, если вернешься без меня. А сейчас и в пути приказываю я. Встать и все подготовить.
Время выезда приближалось. Когда налитый злобой Шнелль и загадочно причмокивающий Губач вышли, столкнувшийся с ними в дверях Оливье спросил меня:
─ Ты правду сказал о приказе Бойла?
─ Не совсем. Мне хотелось припугнуть их.
─ Опасаешься?
─ Есть основания.
─ Вижу, что есть. Оставь Шнелля вместо меня.
─ Нет. Я хочу наконец раскрыть этого парня с двойным дном. Мне надоели его козни исподтишка.
─ Их двое, Ано.
─ Как-нибудь справлюсь. Постараюсь не создавать выгодной для них ситуации. А там посмотрим.
С этими словами я вышел в ночь к лошадям, уже сопевшим у крыльца. Поехал сзади, хотя и знал, что сейчас, до появления машины, они не рискнут напасть: слишком близко от заставы, да и объяснить мою гибель трудно. Кто напал, кто защищался, почему стрельба? Нет, нападут они, конечно, в лесу, и если я не приму мер, то по дороге в Город.
Машина вышла в точности минута в минуту, когда мы подъехали к пункту. В темноте ее не было видно — только что-то более черное, чем ночь, вдруг выросло перед нами. Свет ручных фонарей вырвал из мрака дверцу кабины и заиграл в ее черном полированном зеркале.
─ Погоди, — остановил я Шнелля, уже поставившего ногу на подножку. — Отставить.
Он обернулся, видимо не поняв.
─ В кузов, — сказал я. — Двое в кузов. Если по дороге вдруг откроются двери, на шоссе не выходить. Забаррикадируйтесь и ведите огонь по любой движущейся тени. Ничего не увидите — стреляйте в темноту без прицела.
─ А ты?
─ Я в кабине у прицельной щели. Инструкции те же.
─ Чьи? — дерзко спросил Шнелль.
─ Ни он, ни Губач не двигались.
Или я был плохим начальником, или мои лейтенантские нашивки не убеждали их в необходимости подчиняться. Любой ценой я должен был утвердить свой авторитет.
─ По возвращении пойдете на гауптвахту, — сказал я. — За неуместные вопросы. А сейчас выполняйте приказ. Не заставляйте меня заменить вас немедленно.
Оба смутились. Мне подсказало это их молчание. Я угадал их план и сорвал его.
─ Один вопрос, лейтенант, — наконец прошамкал Губач: зубов у него не было.
─ Говори.
─ Обратно поедем тоже в кузове?
─ Зачем? — спросил я как можно естественнее: не показывать же им, что я чего-то боюсь. — Обратно охранять нечего.
Мне показалось в темноте, что Шнелль легонько толкнул Губача. «Ничего, на обратном пути отыграемся», — только и мог означать этот толчок. Но, может быть, все это мне только показалось: у страха глаза велики.
Уже не возражая, Шнелль и его подручный полезли в открытые двери фургона. Я сел в кабину.
Так начался рейс.
