У некоторых людей есть особый дар – обращать в прах самые радужные мечты другого человека, снижать до нуля работоспособность и вообще убивать его как личность, что, на мой взгляд, должно караться не менее строго, чем физическое убийство. Таких людей немного, но они, как ржавчина, проникают почти в каждый трудовой коллектив, разъедая мозг и душу других людей, выбирая при этом самых трудоспособных, самых умных и инициативных.
Кардиология всё сильнее увлекала меня. Отделение у нас было дружное, работоспособное. Сам я был здоровым двадцатипятилетним парнем и поэтому сразу окунулся в работу, не считаясь со своим личным временем. Я начал также заниматься наукой, и уже было сделано немало наблюдений, когда колесо фортуны повернулось ко мне обратной стороной. Судьба свела меня с нашим парторгом, женщиной суровой и непреклонной. Встреча была неизбежной, ибо я был комсомольцем, а в нашей больнице работала сильная комсомольская организация, численностью в двести сорок человек. Естественно, оценив мои способности и отсутствие семьи, она рекомендовала меня на пост секретаря комсомольской организации. Как я ни сопротивлялся, парторг оказалась очень упорной. Прикрываясь, как щитом, мощной фигурой главного врача, который кивал в такт каждому её слову, она сумела вырвать у меня согласие работать комсоргом. Однако я не знал всего ужаса, связанного с этой работой, иначе бы ни за что не согласился. Сразу же после избрания на этот пост я вдруг всем стал очень нужен, причём одновременно. Беспрерывные телефонные звонки, личные беседы с групоргами, бесцельные, но обязательные посещения комсомольского начальства в стенах райкома ВЛКСМ отвлекали от обхода больных, мешали сосредоточиться. От различных документов: характеристик, заявлений, протоколов рябило в глазах. Наукой я уже занимался по ночам, стал раздражительным. Ложился спать под утро, но не мог заснуть, зато днём на собраниях – типа гражданской обороны – спал открыто и беззастенчиво. Так прошёл месяц. Затем начались неприятности. Оказалось, что наша комсомольская организация имеет долг по членским взносам в размере ста сорока рублей. Потребовалось два месяца кропотливого труда, чтобы доказать отсутствие у нас такого долга. Должны мы были всего один рубль сорок копеек, что я и ликвидировал немедленно, уплатив это из своего кармана. Не успел опомниться от этой истории, как райком комсомола дал мне выговор за отсутствие в нашей организации представителей рабочего класса.
− Где, – говорю я, – взять нам рабочих, когда у нас всего два слесаря, три плотника, два электрика и один механик. Всем им давно за пятьдесят, и каждый из них по очереди лечится от алкоголизма.
Зато у нас хорошо была поставлена идеологическая работа. Её возглавляла врач – член КПСС, фанатически преданная идее коммунизма. Её глаза всегда светились нездоровым блеском. Любого сотрудника она могла обвинить в измене Родине, поэтому её все смертельно боялись, в том числе и главный врач, так как попробуй он призвать её к порядку, поднялся бы шум: якобы он преследует преданного коммуниста на политической почве. А быть сосланным на далёкий север не улыбалось никому. Ко мне она относилась терпимо за то, что я изворачивался перед ней как мог. И всё-таки однажды допустил ошибку. Мы собрались на очередное комсомольское собрание и забыли предупредить об этом наше партийное начальство и администрацию. Получилось так, что остались на собрании одни комсомольцы; переглянулись, пожали плечами, и открыли собрание. Нужно сказать, что оно пошло у нас куда лучше и оживлённей, чем при своре представителей. Однако инстинкт привёл идеологиню прямо к дверям кабинета, где проходило собрание. Да тут ещё проходивший мимо уролог пошутил:
− Вы туда не заходите, у них закрытое комсомольское собрание идёт.
