Конечно, это подлило масла в огонь. Идеологиня дважды прошлась мимо дверей, копя ярость, а затем подобно снаряду ринулась в кабинет. Глаза её сверкали, на лице было такое выражение, будто бы мы не собрание проводили, а коллективно расчленяли труп убитого нами первого секретаря обкома партии. Все замерли, докладчик забыл о том что говорил… Не нужно слов о том, что последствия для меня были самыми плачевными. С тех пор я постоянно чувствовал присутствие нашего парторга. После нескольких бесед с ней осталось ощущение чего-то холодного, непреклонного, нечеловеческого. Она заставляла меня нагружать комсомольскими поручениями медсестёр реанимационного отделения, которые после бессонных ночей буквально валились с ног. Если у человека было личное горе, она приказывала дать ему бесполезное, но сложное задание, полагая, что это избавит несчастного от тягостных мыслей. Меня она третировала на каждом шагу. Поведение её смахивало на садизм, за что я её искренне возненавидел, а вместе с ней и всё, что связано с КПСС и комсомолом. К тому же, наблюдая за работой врачей-коммунистов и видя перед собой пример нашего парторга, я пришёл к выводу, что лечиться у врачей-членов КПСС не только противопоказано, а это надо бы запретить законом. Беседы с парторгом вызывали у меня настолько сильный протест против нашего строя, что дома, ложась в постель, прежде чем заснуть, я вынужден был проводить себе курс аутотренинга, убеждая себя в правильности всего происходящего. Однако поверить в это было весьма трудно, ибо, приходя на работу, я видел испитые, апатичные лица своих товарищей, и мне становилось жутко. В то время фигурировал лозунг «ЭКОНОМИКА ДОЛЖНА БЫТЬ ЭКОНОМНОЙ». Наша больница по поводу этого провела партийно-профсоюзно-производственно-комсомольское собрание. Мне как комсоргу пришлось выступить тоже. И хоть я знал, что экономить у нас уже больше нечего, но всё же сказал, что нужно экономить бумагу, электроэнергию, неплохо бы собрать и сдать металлолом. А через неделю коллектив пожал «плоды» этого собрания, и виноваты были конечно же комсомольцы. Дело было в том, что один молодой врач атлетического сложения отвинтил отопительные батареи в рентгенкабинете и сдал их в металлолом. А в помещении морга кто-то подвывернул электрические лампочки.
− Дальнейшее я уже осознавал смутно. Был калейдоскоп ленинских уроков, аттестаций, рапортов, социалистических обязательств, еженедельных комсомольских субботников, где мы рыли для чего-то ямы на территории больницы; а в следующую субботу их зарывали, переносили с места на место хозяйственный инвентарь, рубили молодые деревца, на их место сажали новые и. т. д. К тому же весь наш коллектив уже год стоял на трудовой вахте в честь шестидесятилетия образования СССР. К этой дате райком ВЛКСМ рекомендовал нам провести месячник комсомольской песни. Для этого мы должны были в течение месяца ежедневно строем обходить вокруг пяти корпусов нашей больницы и петь песни комсомольского содержания. Особенно мне была отвратительна песня «Не расстанусь с комсомолом – буду вечно молодым». Она напоминала мне стареющее и лысеющее комсомольское начальство и связанные с ним отрицательные эмоции. И по закону подлости мелодия и слова этой песни преследовали меня неотступно днём, ночью и даже во сне. Домой я приходил поздно, забывая поесть, хватался за обработку данных по научно-практической работе. Сон я совсем утратил, а если засыпал под действием снотворного, то снились секретари райкома, горкома, обкома лысые и обрюзгшие Алики, Вадики, Славики. Они, криво улыбаясь, тянули ко мне руки, а впереди была наша парторг. Из-под верхней губы её, спускаясь к подбородку, торчали два огромных волчьих клыка. Она приближалась ко мне, обдавая смрадом хищной пасти, пытаясь схватить меня клыками за горло… Я просыпался в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем и с трудом поднимался с постели. Я похудел на десять килограммов, цвет лица стал серо-зелёным, щёки запали, вокруг глаз появились тёмные круги. Я мог бы без грима сниматься в кино, в роли узника Бухенвальда. Почти постоянные головные боли туманили разум. Не знаю, как закончил и сдал в печать свою научно-практическую работу. Эта работа заинтересовала профессора-кардиолога из мединститута соседнего города, шефствующего над нами. Он даже предложил мне сотрудничество. Однако этому не суждено было осуществиться. К июлю я почти слёг – еле таскал ноги. Пришлось взять отпуск.
Обеспокоенные родители решили отправить меня к деду на дачу. Собственно, это была не дача, а кордон, где мой дед работал лесником.
