…Она снится ему каждую ночь. Он часто приходит на ее могилу на Новодевичьем кладбище. Дочка с двумя внучками жили в Москве, а теперь переехали на дачу. Забываясь, он часто роняет домашним по привычке: «Да вы спросите у бабули», или: «Ты спроси у мамы».
…Он все еще не может принять, что ее нет. Теперь ему нужно учиться жить без нее.
Кто-то из журналистов назвал их Ромео и Джульеттой… Это уж, наверное, слишком, там судьбы все-таки иные. Но вот бессмертный Данте, думается, будет как раз к месту.
Остается только еще раз вслушаться в слова его «Божественной комедии» (песнь 33), которые звучат как музыка:
На Западе все крупные газеты помянули бывшую советскую «первую леди». Одни лирически вспоминали ее первую встречу с Горбачевым и всю последующую жизнь супругов. Другие, называя Раису Максимовну «музой перестройки», ехидничали по поводу того, что президент находился под чрезмерным влиянием жены и во всем был обязан ей своим восхождением во власть… Это и верно, и это — в то же время совершенно не так… Все гораздо сложнее.
Марсель Пруст писал в лучшем своем произведении «В поисках утраченного времени: «Когда мы влюблены в женщину, мы просто проецируем на нее состояние своей души; и важна здесь не ценность женщины, но глубина состояния; даже чувства к самой посредственной молодой девушке могут позволить нам поднять из глубин души на поверхность сознания самые интимные для нас и более глубокие, более личные, более нежные ее части, чем те, которые появляются во время беседы с выдающимся человеком или даже при восхищенном созерцании его произведений.»
Любовь открывает в каждом из нас такие глубины, о существовании которых мы до поры до времени и не подозреваем…
Ах, вот ты где спрятался!.. Ну-ка, иди скорей сюда!..
И Рая бережно опустила рыжик, найденный под сосной, в свой туесок. Он полон только наполовину. Грибов девочка собрала немного — ведь ей куда интересней просто бродить по лесу!.. До чего же он громаден, красив, и ввек не налюбоваться на все его сокровища. Лес полон жизни, и потому каждую минуту — он совершенно иной. Пахнет можжевельником, хвоей. Под ногами пружинят кочки, покрытые изумрудным мхом. А на них брусники, костяники видимо-невидимо. «Пока была в коже, не была гожа, вылезла из кожи — стала всем гожа» — сказано о ягодах… По-иному совсем дышится в этом сумраке, чем под открытым небом. Здесь, под пологом вековых деревьев, звуки гулкие, будто под куполом храма. А птичьи голоса — все равно, что псалмы, исполняемые слаженным хором певчих…
Об этом рассказывали ей родители — как некогда красиво было в церквях. Потом довольно быстро, в угаре атеистической истерии, все это стало исчезать. Сгинул и дед Раи. Только-только землю получил, как Ленин и обещал крестьянам, и лишь начал было обзаводиться своим хозяйством, как вдруг бесследно пропал. Так и не поняла семья, за что его раскулачили и почему. Жена умерла от голода и холода. Оставшиеся четверо детей оказались предоставлены судьбе.
А ведь каждое из деревьев тебе обязательно кого-то напоминает, думает девочка… Вот дедушка, окруженный внуками. Вот на полянке три подружки-хохотушки собрались и умирают просто от смеха… А вот и влюбленная парочка, уединившаяся от своих шумных друзей, плотно сплелась ветвями.
