— Да у нас в идеологию было возведено, что легализация преступного капитала — явление положительное! Гражданам сказали: все, что не запрещено законом, — разрешено. Вы разве забыли, что в качестве примера для подражания нам приводили Америку периода первичного накопления капитала? Вроде бы ничего плохого в этом нет, и мы тоже должны к этому прийти, только ускоренными темпами. Вот и пришли ускоренными темпами: воруют все и вся, кто, где и сколько может. И людей, поощряющих этот грабеж, к сожалению, предостаточно. Вот вам еще одна цифра: примерно треть доходов предприниматели тратят на подкуп госчиновников. Вдумайтесь в эту фантастическую цифру, и вам будет понятно, почему так мало желающих запустить механизм декларирования доходов…
От Вены до Москвы всего-то чуток на север, маленько на восток, пару часов лета, а к земле самолет уже пробивается через километровую толщу тяжелой осени. Машина проваливалась в облака, как тонущий корабль в океан. Серая летучая плесень залепила нарядные очешки иллюминаторов.
Монька сидел тихо в огромном мягком кресле первого класса и творил молитву. Не сильно верил, что однажды самолет все-таки вынырнет из этой мутной пакости в зримый твердый мир. Он не любил летать. Все разговоры о том, что при авиакатастрофах погибает гораздо меньше людей, чем при автомобильных авариях, его никаким образом не устраивали. Он не верил, что такой огромный металлический пиздрон может держаться за воздух. И с молитвой не очень получалось — Монька не мог вспомнить ни одной подходящей молитвы о благополучном приземлении рейса № 112 «Аустриан».
И неудивительно! Праотцы и пророки на этих грохочущих железяках по небесам не летали — люди были серьезные, о настоящем думали и Бога в молитвах своих тревожили по делу. Если Бог поможет, решил Монька, обойдется без молитвы, и так как-нибудь сядем, в воздухе не останемся.
Турбины успокаивающе рявкнули, под корпусом самолета что-то хрустнуло, чавкнуло, тяжело стукнуло — Монька догадался, что выпустили шасси. Уже приятно! Но хотелось бы знать точнее — они что, собираются нас сажать в такой темноте? И в этот момент «Эрбас» вынырнул на свет Божий. Монька осторожно открыл глаз, посмотрел за окошко и узнал корпуса Зеленограда — они были под самым крылом.
Монька хорошо знал этот город. Собственно, он его знал, когда это еще был никакой не Зеленоград, центр советской электроники, а грязная деревня Крюково. Здесь была огромная зона, которая возводила будущую цитадель науки и технического прогресса. Когда это было? Лет тридцать назад? Или больше? Неохота вспоминать. Но почти против воли Монька вспомнил, как его сосед по бараку, сионист, талмудист и начетчик Зелигман, которого Монька милостиво пригласил к себе на шконку разъедать полученную с воли передачу, объяснял ему:
— Великий маггид из Межерича для таких, как ты, Монька, составил вечный кодекс вора.
— И блатной закон тоже рэбаи придумали? — восхитился Монька.
— Ты, Монька, хоть и вор отпетый, но ты все-таки немного еврей. Ты запоминай, я все равно скоро умру, и ты на Страшном Суде хоть два слова себе в защиту скажешь…
— Валяй, — разрешил Монька и сам намазал старику огромный бутерброд с «бациллами». — Говори и жри — это можно, масло коровье, кошерное…
Голодный старик вещал о странных откровениях межеричского законоучителя, исчезнувшего в веках, — о семи нерушимых правилах вора.
Вор живет и делает все втайне.
Вор, чего не добился сегодня, постарается добиться завтра.
Вор знает одну верность — своим подельщикам.
Вор готов на все ради предмета своего желания.
Вор, добившись вожделенного, сразу утрачивает к нему интерес.
Вор, чтобы украсть желанное, не боится никаких испытаний.
Вор никем и никогда, кроме как вором, не хочет быть.
И это — самое главное в характере вора…
Борт заходил на посадку. Секущий свист турбин полосовал туман, испуганно жавшийся рваными клочьями к земле. На подлете самолет трясло и качало, как старый плацкартный вагон на станции «Сортировочная». Монька снова закрыл глаза, ожидая этого отвратительного мига, когда самолет на жуткой скорости ударяет колесами в бетон полосы, — он много раз видел, как от этого удара кипит резина шасси, как синими струйками горят баллоны от нестерпимого жара прикосновения к тверди.
«Зачем мне все это? — думал Монька. — У меня есть все… У меня только мало времени… Лучше бы я полетел в Лондон проведать Арика».
Арика, свет души, мечту и наследника, единственного сына, позднего ребенка, Монька родил, когда ему давно минуло сорок. Вся страсть и нежность еврейского чадолюбия были вмещены им в этого симпатичного пацана. Тем более что мальчишка действительно подавал огромные надежды. О-о, каких неслыханных ухищрений и денег стоило определить его на учебу в Итонский колледж, инкубатор мировой духовной аристократии…
