Полк удивился, каким высоким оказался в смерти Драпкин. Раньше это было незаметно — жизнь сгибала его, горбила, сутулила, жала к земле, старалась сделать меньше и неприметнее. Смерть распрямила его, и было видно, что в нем больше шести футов роста. Под его босыми синюшного цвета ногами валялся откинутый стул и домашние китайские тапки с надписью «хуида». Интересно, что по-китайски значит «хуида» — подумал почему-то Полк. Женское имя? Уют? Покой?
Надо бы при случае спросить детектива Джека Чжао.
Из маленькой кухоньки вышел коронер, предупредил Джордана:
— Лейтенант, мы сможем его сразу забрать, как только вы здесь все закончите свое… Рапорт я пришлю вечером…
Неестественное освещение на кухне от электрической лампы среди ясного дня.
Видимо, Драпкину было страшно в темноте уходить во мрак. Он повесился, не выключив свет. Этот тусклый свет был ему поцелуем тьмы, последним шагом в сизую бездну тоски…
Детектив из шестидесятого отделения допрашивал соседа Драпкина:
— Вы часто встречались?
— Да, вполне естественно! — удивленно таращился сосед. — Мы ведь единственные интеллигентные люди в этой пустыне духа!
Соседа звали, как бывшего итальянского короля — Виктор Эммануилович.
— А чем вы занимаетесь?
Тот развел руками:
— Да как вам сказать… Наверное, самообразованием… Живу на вэлфере, на работу не берут — мне ведь уже запейсят, а запейсят — это старик я для Америки… И язык не пускает… Жизнь прожигаю, одним словом.
— Может быть, имело бы смысл чем-то заняться? — поинтересовался детектив.
— Нет смысла! — уверенно отрезал сосед. — Читать русские газеты неохота, и так все известно. Книги на английском не понимаю. Кино смотреть здешнее — нервная система не выдерживает. Пить не велит сердце, жрать — печень и желудок. А на баб нет денег… Зато бегаю трусцой по бордвоку — дешево и сердито. Сердце стучит, ноги гудят, душа поет. Пришел, помылся, рухнул в койку — и нет дня… Ближе здоровая радостная кончина…
— У вас есть семья? Дети?
— Дети? — удивился Виктор Эммануилович, будто детектив интересовался вопросом его итальянского престолонаследия. — Есть дети! Женатый сын, живет в Квинсе. Вы знаете, что жена сына — по-русски это называется «сноха» — по-английски звучит «daughter in law», а по-нашему «дочь в законе»? Как блатная в семье!
Детектив явно не мог включиться в эти тонкости:
— И что это значит?
— А то, что наши дети становятся американцами, когда на свой вопрос «Как дела?» они уже не слушают наш ответ…
Видимо, приведя сюда, бывшего короля оторвали от завтрака — в бороде застрял комок баклажанной икры, окончательно стерев разницу между лицом и анусом.
— Так когда вы расстались? — допытывался детектив.
— Думаю, часов этак в десять… Мы играли в шахматы… Но вдруг я ощутил в животе императив, этакий неожиданный стремительный бурбулис… Попрощался с Драпкиным, я ведь не знал, сколько у меня займет времени борьба за успешную дефекацию, и ушел… Дома отстрелялся, отключился и лег в дрейф…
Безумие какое-то! Паралич воли. Навязанная обстоятельствами и почти добровольно принятая черта оседлости. Где?! В центре бушующего мира, в Нью-Йорке. В эмиграции. Разгромленная сытостью мечта о прекрасной заокеанской жизни.
Полк вышел на кухню, закурил сигарету. На плите стояла сковорода с недожаренной картошкой. Здесь летали мухи, огромные и равнодушно-наглые, как вороны. Вдруг вспомнил, без всякой связи, о том, как множество лет назад они жили на ферме и мать брала у соседей парное молоко, которое кипятила на плите.
Стива ставили следить за тем, чтобы молоко не убежало, и это была настоящая пытка. Пока он следил за кастрюлей, молоко ни за что, никогда не закипало!
Морщилось, булькало, пыхтело, но не закипало.
В кастрюльку клали фарфоровый кружок-спираль, он назывался «caretaker» — сторож, он стерег молоко от выкипания. Таких теперь никто не делает, нигде не продают, молоко никто не кипятит. И правильно делают, потому что кэртэйкер работал, только если на него смотрел Стивен. Как только он на миг отворачивался, молоко сразу же с всплеском выпрыгивало из кастрюли и заполняло дом противной гарью сгоревшей на плите пенки.
Работа полицейского эмоционально очень похожа на кипячение молока. Он отвернулся на миг, и Драпкин повесился.
Сейчас мы покупаем молоко уже готовым — пастеризованным или консервированным, якобы кипяченым.
Кто-то следит за этим со стороны.
Из комнаты доносился бубнящий голос экс-короля, скорбящего о потере монархии.
— …Кто же спорит, демократия — это, конечно, хорошо. Но для нас американская демократия — как здешние фрукты и ягоды: цвет, вид замечательный, а вкуса и запаха нет…
В проеме двери появился Джордан, и Полк сказал ему серьезно:
— Джордан, я прошу вас отнестись к этой истории чрезвычайно внимательно. Соберите все малейшие материалы и обязательно пришлите мне акт патологоанатома. Я не верю, что он повесился…
— В каком смысле? — удивился Джордан.
— В прямом! Я думаю, его повесили. Убили… Он не собирался вешаться…
— Почему ты так думаешь?
— Не знаю. Но я в этом уверен. Ты, Джордан, не охотник?
— Нет, — покачал головой Джордан.
