Я постарался перевести дыхание незаметно, а Ларри всем видом демонстрировал дипломатичное равнодушие. У него Делберт и этому учился, надо понимать? Застенчиво улыбнувшись, Айрис поставила поднос на стол. Высокий кофейник, сахарница и сливочник из одного набора – фаянс, покрытый перламутровой глазурью. И из того же набора крохотные кофейные чашечки. Боже, ты решил, что мне еще недостаточно мучений?
– Некоторые ученые твердят, что кофе вреден, – сказал Ларри, – но, насколько мне известно, покойникам ничто не вредит. Сахар клади себе сам.
– А нормальные чашки есть?
– То есть?
– Обычные. Для чая, для воды. Кружка, в конце концов, найдется? Терпеть не могу пить кофе из скорлупок.
– Неси.
Услышав приказ, Айрис белкой взлетела наверх и вернулась с двумя большими фаянсовыми кружками в руках. Чтобы окончательно доказать, что присоединяться к нам она не собирается, девочка ушла, едва поставила их на столик, не дожидаясь благодарности или каких-нибудь просьб. Дверь гулко захлопнулась за ней, а я отметил про себя, что обыкновенная деревянная дверь так не грохает. Значит, эта – металлическая? Бронированная? Черт, да пусть же мне кто-нибудь объяснит, что происходит! Я ведь за этим сюда и пришел!
– Раз ты не требуешь соблюдать хорошие манеры, я тоже не буду кривляться, – сказал Ларри, разливая кофе. Отвергнутые «скорлупки» он наполнил коньяком, рассчитав, что раз уж они здесь, то идти за рюмками не эргономично. – Расслабься, Уолт, психически я полностью нормален. С тобой сравниваться не буду, но что Риденса нормальнее – это точно.
Он бросил в свою кружку две ложки сахара, я взял одну. Сливок обоим не захотелось. Мы не торопясь тянули коньяк; его вкус и аромат были великолепны, но и кофе доказал свою принадлежность к благородным напиткам. Я даже подумал, что неплохо было бы Айрис наняться в то кафе на Лонг Бич бульваре, где я практически ежедневно выпивал чашку кофе. О'Доннел не проявлял агрессивности, и мои нервозные подозрения отступили. Я отпил еще глоток и посмотрел на него.
– Я слушаю.
Ларри тоже поднес кружку к губам.
– Сначала слушать буду я, – за спиной у улыбки промелькнула офицерская интонация. – Если бы я хотел рассказывать с ходу, сделал бы это, как только ты приехал. Но, по-моему, чем больше странностей заметит человек., тем быстрее поверит он потом в чужие слова.
– Ну и…
– Ну, и рассказывай, что заметил, – Ларри откинулся на угол дивана, забросил ногу на ногу. – Не стесняйся, давай с подробностями. Меня ничем не удивишь.
Он не соврал. Признавая справедливость неписаного закона «откровенность за откровенность», я говорил о видениях, начавшихся еще в дороге, о странно изменившемся поведении Джейка и о том, какими фальшивыми выглядят моухейцы, а О'Доннел только улыбался краем рта и кивал, как профессор на экзамене, довольный правильным ответом студента.
– И наконец выясняется, что ты – мертвец, – подвел я итог истории.
– Писатель должен распознавать фигуральные выражения.
– Но даже писателю не помешало бы знать, чем они мотивированы.
Ларри рассмеялся. Пододвинул ко мне кофейник и поровну разлил в опустевшие чашечки остатки коньяка.
– Так, значит, без Риденса ты не уедешь? – спросил он.
– Нет.
– А если обстоятельства станут еще хуже? Больше кошмаров, больше странных людей вокруг… Или
– Ты обещал прояснить дело, а не запутывать еще сильнее.
– Извини. Просто мне надо точно знать, насколько сильно в тебе чувство дружбы.
– Слона на спине выдержит, – буркнул я.
– Скоро проверим. Я сказал, что ты умер, Уолт, так вот – умер ты из-за дружбы. Я в свое время умер из-за любви, – губы Ларри дернулись. – Шестнадцать лет назад я знать не знал, что на свете существует Моухей. И никаких кошмаров не видел по дороге сюда, никаких жутких галлюцинаций. Наоборот, мы въехали в эту проклятую деревню, заливаясь смехом. Отличная была компания…
В автобусе стоял такой хохот, что уши закладывало: капрал Бейкон только что закончил рассказывать анекдот о заблудившемся в Нью-Йорке китайце. Лейтенант О'Доннел обнимал за плечи жену. Кэтлин даже сейчас, на седьмом месяце беременности, была красивее всех женщин, каких ему только доводилось видеть. И именно она настояла на участии в этой экскурсии. Ларри не хотел трястись в автобусе и жизнь в палатках после восьми лет в армии не казалась ему романтичной, а Великие Озера… На черта ему сдались Великие Озера? Но Кэтлин заявила, что он хочет лишить ее всех удовольствий в жизни, обозвала эгоистом и то ныла, то ласкалась, повторяя «поедем», «поедем», «поедем», с того момента, как на приграничной военной базе, где служил Ларри, вывесили объявление об автобусной экскурсии на Великие Озера.
Желающих было с лихвой; поддавшись наконец на уговоры жены, лейтенант О'Доннел чуть не остался за бортом уже не по собственной воле. Но его любили и командиры, и подчиненные, кроме того, все восхищались Кэтлин, желали им обоим счастья… Словом, из самых лучших побуждений – как это всегда бывает – им уступили два билета в ад.
