Меня совсем не пугала мысль, что нам надо задержаться до утра. До начала взрывов в полярной области оставалось больше суток. За это время я мог бы несколько раз долететь отсюда до озера Мичиган. Но кто знает, какие неожиданности могут произойти?
— Все-таки лучше было бы вылететь как можно быстрее, — напомнил я профессору. — У меня относительно этого очень жесткие инструкции. Сейчас я поговорю с Комитетом спасения Земли.
Жанна Пелюзье пошла со мной. Идя, она рассказала, что экспедиция находилась на островах Фолкленда около двух месяцев и закончила свою работу только два дня тому назад. Профессора Пелюзье не пугают будущие события. Он беспокоится только о том, чтобы доставить в безопасное место собранные материалы.
Мой разговор с Комитетом был очень коротким. Вот его запись.
Извинившись перед профессором, я лег спать: пилот ракетоплана должен быть здоровым и бодрым. Вылететь мы решили до рассвета.
Около двенадцати часов ночи меня разбудило легкое прикосновение к плечу. Жанна Пелюзье стояла возле меня и лицо ее было бледно:
— Дюшен умер, — тихо сказала она. — У него слабое сердце, оно не выдержало напряжения во время кризиса…
…Багряное солнце едва лишь показало край своего диска из-за моря, когда я нажал на рычаг управления. Ракетоплан быстро набрал высоту и помчал на северо-запад. Профессор полулежал в кресле; наверное, на него неважно влияла скорость подъема. Лаборант Стенуа разбирался в своих записях. Жанна внимательно следила за моими движениями.
Неожиданно я ощутил, как в моей руке дрогнул рычаг руля высоты, потом стрелка указателя скорости метнулась налево и вместо обычных шести тысяч километров показала… только двести! Ракетоплан пошел вниз. Я похолодел.
— Что случилось?
Под нами клокотали морские волны, а ракетный двигатель чему-то давал перебои. Я включил геликоптерные винты. Ракетоплан повис в воздухе, едва двигаясь вперед.
Еще несколько вспышек — и ракетный двигатель замолк. Стало очень тихо. Тишину нарушало только слабенькое жужжание вертолета. Я ощущал на себе внимательные взгляды пассажиров. Не оборачиваясь, я сказал:
— Что-то испортилось в ракетном двигателе. Сейчас я выясню, в чем дело. Не волнуйтесь, все будет хорошо.
Так я сказал, но совсем не так думал. С С-218 такого еще никогда не случалось. Никогда. Произошло что-то очень серьезное. Все мои усилия были напрасны — ракетный двигатель не работал, хотя приборы и рычаги были исправны. Если бы я не знал, вылетая с островов Фолкленда, что на С-218 оставался запас энергии не меньше чем на 60 000 километров, то подумал бы что в ракетоплане исчерпались все источники энергии. Но…
Я вспомнил о судьбе своего товарища, пилота Грюнштейна — и ощутил, как у меня похолодели кончики пальцев. Грюнштейн, летевший со скоростью 4000 километров за час, случайно столкнулся с большой птицей — южноамериканским кондором. Тяжелое тело птицы разбило толстое стекло кабины и своим весом поломало рычаги управления. Ракетоплан Грюнштейна камнем упал вниз, в океан. Так погиб мой товарищ…
Я бросился в хвостовую часть ракетоплана, к батарее цилиндров, где хранилась сконцентрированная энергия переработанных атомов. Стрелка на циферблате указателя вместительности, которая еще полчаса назад показывала десять тысяч энергонов, теперь прижалась к левой части диска, сдвинувшись за 0.
— Нет энергии, — прошептал я, не веря своим глазам.
— Что случилось, товарищ Троянов? — услышал я взволнованный голос Жанны.
— Случилось что-то непонятное. Мы остались без энергии. В цилиндрах нет ничего. Указатель оставшейся энергии показывает ноль.
— Но почему?
— Пока что не знаю. Ничегошеньки не понимаю. Вся энергия куда-то исчезла. Резервуары пусты. Но, к счастью, у меня почти не работали аккумуляторы, которые питают вертолетные механизмы. Мы пойдем дальше на геликоптерных винтах. До Буэнос-Айреса уже недалеко, мы долетим до него. А там восстановим запасы энергии. Уверен, что все закончится хорошо. Винты дотянут нас до Буэнос-Айреса. Вперед, вперед! Взрывы начнутся только ночью, а теперь лишь восемь часов утра.
— Верно, вперед! — бодро подхватила Жанна.
Вернувшись в кабину, я переместил вертикальную ось вертолета на самый большой наклон вперед.
Ракетоплан, оставаясь на той же самой высоте, медленно полетел на север, куда тянул его геликоптерный пропеллер. Но скорость была очень небольшая; кроме того, ракетоплан качало и сбивало вбок встречным ветром.
