- Сердце мое, - просипел Ран и прижал к себе омегу, он бы хотел вжать его в себя так, чтобы больше никогда не расставаться, но он жил в реальном мире и он не хотел обманывать доверчивое создание, - прости, прости, что я не смогу обещать тебе сказку. Что все будет безоблачно и беззаботно. Я не откажусь от своей семьи, даже ради тебя, я нужен своей семье, и вернувшись на Сабах, я буду обязан выполнять все законы и быть образцовым наследником. Так, чтобы моему отцу не ставили в укор, что успех его дела идет за счет воспитания детей. В его эмирате и так слишком много новшеств и отклонений от канона, его успех терпят только из-за того, что у него слишком могущественная родня. И я не должен стать камнем преткновения, после которого он станет открыт для разборов на Большом Совете Меджалис.
- Я понимаю, семья – это важно, - Том погладил альфу по лицу, - но разве я смогу помешать, если просто буду рядом?
- Но будешь ли ты готов принять наши правила и обычаи? - Ран прижал пару одной рукой за талию, не давая отстраниться, а второй прикоснулся к любимому лицу. Как давно ему хотелось провести по шелку щек и увидеть, как любимый ластится к руке, словно кошка, - когда я вернусь, меня принудят взять гарем. Вообще-то, наследнику дарят на шестнадцать лет жеребца, чтобы он оседлал его и доказал свою силу, и гарем, чтобы он доказал свою… хм, взрослость. Мне удалось избежать гарема в шестнадцать только потому, что все знали, что я вернусь домой со своим дыханием – Лекси, который является инопланетным омегой, которые не терпят гаремов. У меня не было гарема в знак уважения к Ошае. Но когда я приеду без него, первое что от меня потребуют ортодоксы, это гарем. На наследников смотрят, как на взрослых детей до тех пор, пока в его гареме не родится первый ребенок. Пусть даже и бета. Тогда устраивается праздник и с того дня наследник считается достаточно взрослым, чтобы в случае беды заменить отца.
- Я понимаю, - Том смотрел в печальные глаза альфы, - я не очень красив, а ты заслуживаешь самого лучшего…
- О-о, - Ран мягко засмеялся, - сердце мое, ты давно смотрелся в зеркало? Разве ты не видишь, как изменился? Ты не только вырос с тех пор, как появился в моей жизни, но и расцвел. Помнишь, однажды я сказал, что ты похож на бутон, который опалил мороз, и он не успел раскрыться? - Ран взял в руки лицо омеги, как драгоценность, - я самый счастливый человек. Я могу видеть, как расцветает мой цветочек. Мой!
Ран быстро целовал любимое лицо. Припухшие со слез глаза, покрасневший кончик носа, нежные щечки, и только лизнул сладкие губы, боясь, что не сможет выплыть из этого омута в трезвом уме. Вместо этого он прижал его к себе, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Он давно уже был один, и тело требовало свое, тем более, что это СВОЕ было самым желанным омегой во всем мире. Но Ран хотел, чтобы его омега, его любовь, сам принял решение поехать с ним, реально осознавая, с чем придется столкнуться.
Том обнял своего альфу… своего… своего альфу… даже не верилось, что он может обнять его и услышать, как бьется его сердце. Гарем. Гарем… какая глупость, этот выбор… разве можно выбирать – быть пятым или… не быть. А потом омега услышал, что Ран шептал ему в волосы, и чуть не умер от счастья…
- В первый раз я почувствовал тебя, когда Урия напал на тебя. Я был на лабораторных и вдруг почувствовал ужас и почти сразу резкую боль на лбу. Я не мог понять, что случилось, а потом ты позвонил и я побежал к тебе. Когда я увидел ранку на твоем лбу, там, где я сам почувствовал боль, я растерялся. Я знал, что только истинные чувствуют друг друга, но у тебя не было запаха, да и выглядел ты, как ребенок, и я подумал, что обознался, что это просто совпадение. А потом у тебя была течка, и когда я услышал твой запах, я не знал что подумать, ты пах, как родной дом, как счастье, и мне пришлось уговаривать себя, чтобы оставить тебя там...
Я давно чувствую, когда ты просыпаешься по утрам, когда ты рад или боишься. Это странное ощущение, когда ты смотришь на человека и понимаешь, что у него на душе, мне порой кажется, что еще немного – и я услышу твои мысли. Когда отец говорил мне, что знает о папе все, где он, что делает, в каком настроении, я думал, что отец немного рисуется, как это возможно – ощущать другого человека, как часть себя? Но теперь я его понимаю…
Том потерся о рубашку Рана, пытаясь пометить его своим запахом. Было немного страшно, а вдруг это все сон. Ведь ему не раз снилось, как он целуется с Раном, а потом он просыпался, глотая воздух с заполошно бьющимся сердцем. Том поднял голову и уперся носом в подбородок альфы, Ран замер и тяжело сглотнул, а Том вдруг поцеловал дернувшийся кадык. И тихо засмеялся сам себе. Нет. Это не сон. Во сне никогда не было кадыка и полоски недобритой щетины сбоку шеи. Во сне Ран всегда был идеальным и немного светился, а тут все неидеально, вот и пуговица на рубашке, похоже, скоро оторвется, висит на ниточке…
- Сердце мое, я рад, что ты весел, но ты услышал, что я говорил тебе? Или мне повторить?