– Ну конечно, все встали, аплодировали. Верка первой кинулась к нему с цветами и поцелуями. Он застеснялся, вызвав новую волну аплодисментов. Потом все расселись в верхнем фойе – на читку собралась вся труппа. Хикмет принес пьесу «Рассказ о Турции». Все навострились не только потому, что актеры всегда ждут от пьесы новых ролей, но и потому, что Турция действительно оказалась в сознании каждого связанной с чем-то героически-непокорным, нуждающимся в защите. А вы знаете, как у нас обожают грудью вставать на защиту!
Я вам не рассказывала, как Рина Зеленая в бывшей балиевской «Летучей мыши»[51] изображала исполнительницу старинных романсов и таборных песен? Она выходила на эстраду – это был пародийный спектакль – в длинном черном платье, с огромной, надувной грудью с золотой цепью до пупка, такой с крупными звеньями. Рина держалась за эту цепь руками и, слегка двигая ее, начинала петь: «Долго в цепях нас держали!» И потом, поддерживая грудь: «В царство свободы дорогу грудью, ах, грудью проложим себе!» В зале от смеха все сползали со стульев!
Так вот о Хикмете. Он начал читать в атмосфере торжественной приподнятости. Рядом Завадский с одобрительной полуулыбкой, Верка, вся устремленная навстречу пьесе, актеры – все внимание!
Читал Хикмет ужасающе! Медленно, невнятно, ровным, усыпляющим голосом – актеры гасли на глазах. Причем пьеса скучная и безразмерная, как сегодняшняя синтетика. Я уже думала: «Ну все, конец». А Хикмет перевернул страницу и сказал:
– Действие третье.
Юрий Александрович боролся со сном, Верка долго рассматривала складку на юбке, кто-то потихоньку покинул фойе, кто-то сладко задремал. Ну не могла же я поддаться общему настроению. Я изображала внимание и сочувственное волнение, кивала автору, делая вид, что разделяю страдания и длиннющие монологи его героев. И постепенно Хикмет стал обращаться только ко мне. Я заметила это слишком поздно! Но отступать было некуда. В конце пьесы от напряженного желания подавить зевок у меня даже слезы выступили на глазах, и я тут же поймала благодарный взгляд автора.
Когда он закончил пьесу, он стал говорить, что все, что есть в ней, он видел своими глазами, незаметно перешел к рассказу о своей жизни, которая была настолько трагичной, что я действительно пустила слезу сострадания.
– Мадам, – обратился Хикмет ко мне, – ваши слезы – лучшая рецензия на мою пьесу. Центральную роль в ней я дарю вам!
И протянул мне экземпляр, на котором сделал трогательную дарственную надпись.
Мне ничего не оставалось, как поблагодарить его, чмокнуть в щечку, а затем приняться с проклятиями за роль Фатьмы Нурхан, длинную и утомительную, как сама пьеса.
Слава Богу, что публика тоже заметила это. «Рассказ о Турции» мы играли редко, и вскоре он тихо и незаметно исчез с афиш.
Валентина Ходасевич, всю жизнь связанная с театром, опубликовала в «Новом мире» воспоминания. Между прочим, она пишет:
Я прочел этот абзац Ф. Г. и спросил, что там было, – ведь Ходасевич ограничилась только констатацией факта.
–Было очень, очень смешно,– сказала Ф. Г.– Алексей Николаевич отлично знал быт киностудий – во время съемок его «Петра» он не вылезал из «Ленфильма»[52]. Скетч, что он написал тогда, – пародия на киносъемку. Действие разворачивалось в павильоне, где якобы снимали фильм из зарубежной жизни. Скетч, по-моему, так и назывался – «Где-то в Берлине». На бутафорскую крышу большого дома (самого дома, как и водится в кино, никто не строил) выходила Таня Окуневская, тоскующая героиня фильма, – красивая, глаз не отвести! Ходасевич почему-то о ней забыла. Вспыхивали прожектора, режиссер – Осип Абдулов – кричал магическое:
– Мотор!
Хлопала эта безумная хлопушка – ненавижу ее всеми фибрами души! – и Таня пела, как ни странно, на мотив «Тучи над городом стали»:
И еще там подобную чепуху.
В это время появлялся Гитлер – Сережа Мартинсон,– он шел на свидание с Окуневской. Завидев его, двое рабочих студии – плотники в комбинезонах – их гениально изображали Соломон Михайлович Михоэлс[53] и сам Толстой, изображали без единой репетиции, на сплошной импровизации – угрожающе двигались на него, сжав кулаки и молотки. Гитлер-Мартинсон в страхе пускался наутек, режиссер хватался за голову, орал:
– Стоп!
