– Может быть, вы и правы, – сказала Ф. Г., – но говорите вы так оттого, что вам досадно: на «Сновидения» рецензии есть, а на «Тишину» – нет… Да, – вдруг вспомнила она, – завтра у Ирины Сергеевны премьера. Снова пойдет «Ленинградский проспект» – на этот раз с Жженовым. Я вас очень прошу – купите коробку конфет и отнесите ее в театр, а записку я вам продиктую.
На плотном мелованном прямоугольнике я записал:
– Конфеты перед праздником, наверное, и не найдете, – сказала Ф. Г. – Попробуйте сходить в «Подарки», попросите от моего имени, хорошо? Как я завидую тем, кто может есть конфеты! Я всю жизнь обожала сладкое, и вот расплата: диабет. Шоколад к премьере – что может быть лучше!..
В «Гибели эскадры» я играла комиссара. Время было трудное, начало тридцатых годов, все по карточкам. И когда Корнейчук на премьере преподнес мне коробку шоколада, я была счастлива – мне так хотелось обрадовать Павлу Леонтьевну.
Но вот как-то Корнейчук явился в театр и громогласно объявил:
– Товарищи, важная новость!
Все насторожились. Срывающимся от волнения голосом он сказал:
– Театр пригласили сыграть мою пьесу в Кремле.
Что здесь поднялось! Все забегали, заторопились, заволновались, как будто бы в Кремль нужно было ехать немедленно, сию секунду. Я, правда, тоже испугалась и сразу стала просить, чтобы в Кремле играла моя дублерша.
На экстренном заседании решили подновить декорации, улучшить костюмы, а директор внес свое предложение:
– Необходимо значительно усилить звуковое оформление. Залпы у нас жидковаты, надо срочно купить дополнительные литавры и барабаны, такие, как в Большом театре!
Волновались все очень: стало известно, что спектакль будут смотреть Сталин и делегаты XVII съезда. Театр Красной Армии оказался первым коллективом, который пригласили играть в Кремле.
Отсюда и волнения, и страхи, и… ожидания. «Без последствий это не обойдется», – говорили многие, поглаживая лацканы костюмов. Нашлись и такие – передавали злые языки, что заранее просверлили в пиджаках дырки для орденов.
И вот день спектакля. Тщательная, тройная, проверка документов у каждой двери, сличается каждая фотография, внимательно рассматривается каждый штамп. За кулисами полно посторонних в штатском – на каждого артиста по одному стукачу.
Волнение наше достигло предела. Мелкая дрожь била меня как в лихорадке. В дырочки занавеса актеры, занятые в первой картине, подсматривали за зрителями. Маленький партер и амфитеатр заполнились, но в зале стояла непривычная тишина. Мы узнавали знакомые лица: Киров, Гамарник, Ворошилов, Михаил Кольцов. И вдруг взрыв, овация – появился Сталин, с ним рыжая девочка – Светлана. Аплодисменты гремели, наверное, полчаса. Наконец Сталин сделал знак рукой, и все стихло.
Мы начали. Я иду по «палубе» и чувствую, что ноги у меня ватные, отказываются двигаться, а тут еще мне надо приложить руку козырьком ко лбу и посмотреть в зал – не видно ли вражеских кораблей.
Я взглянула «на горизонт» и увидела усы. И тут же забыла все. Как в бреду, неожиданно для себя стала с любопытством разглядывать его лицо.
– Фаина, что с вами? – зашептал мне Ходурский.
Его шепот заставил меня опомниться.
Как шел спектакль, не знаю. Рассказывали, что Светлана вертелась на своем месте и каждый раз вскрикивала, когда начинались усиленные «залпы» эскадры.
Представление кончилось – в зале тишина. Потом Сталин встал и медленно захлопал. За ним поаплодировали и остальные. Говорят, по поводу спектакля он произнес только одну фразу, уже уходя из зала:
– Очень шумно!
Наград не последовало. В театре острили: кое-кто из актеров занялся штуковкой пиджаков.
Ирина Карташева прислала в больницу Ф. Г. письмо, в котором советовала не терять чувство юмора, вспоминать только самое радостное, думать о возвышенном.
– Вы запишете ответ? Я вам продиктую, – попросила меня Ф. Г.
