Странно, но я не очень волновалась. Откуда только взялись смелость и нахальство?! Но когда меня объявили, и я встала перед битком набитым залом, под ослепляюшими прожекторами, все куда-то пропало – сцена поплыла. И я покачнулась. С трудом раскрыла книгу и начала:
– Ал-л-л-лексей М-м-м-максимович Г-г-горький…
Публика насторожилась от неожиданности. Но когда я попыталась произнести первую фразу:
– Н-н-н-над с-с-сед-д-д-ой р-р-р…
Из зала раздалось:
– Вон! Хулиганство! Безобразие!
Я оглянулась в кулисы: бледная Аделаида показала мне кулак, из которого выразительно сложила затем «кукиш».
Под непрекращающиеся крики я, не взглянув в зал, довольно величаво ушла со сцены, быстро оделась и выскочила на Комсомольскую площадь. Здесь наконец душивший меня смех вырвался наружу. Все: и моя уверенность, и притязания на «чтицу», и само мое «чтение», и фигура Аделаиды, – показалось мне необычайно смешным. В кармане не нашлось гривенника на трамвай. В сочетании с надеждами на пятьдесят рублей, которые мысленно я уже истратила, это вызвало новый приступ смеха. Я вприпрыжку шла домой – на Герцена. Грелась у костров, попадающихся кое-где на Мясницкой, смеялась, и лютый холод не смог мне испортить настроение.
Последние вещи Валентина Катаева нельзя было не заметить. По существу, родился новый писатель, истоки которого различимы разве что в «Маленькой железной двери». Когда я записывал для радио главы из нее, Валентин Петрович, окончив чтение, пообещал в следующий раз прочитать отрывки из новой книги.
– Повести? Рассказа? Не знаю, – сказал он. – Это будет так же, как и «Маленькая железная дверь», просто книга, но совершенно новая для меня.
«Святой колодец» я прочитал дважды. Первый раз в гранках журнала «Москва», второй раз в «Новом мире», который не побоялся, не в пример «Москве», опубликовать книгу, показавшуюся многим и спорной, и чересчур необычной – как по содержанию, так и по форме. Многие главы ее я читал вслух – по просьбе Ф. Г.
Мы долго говорили об этой вещи, как и о «Траве забвения», появившейся вслед за «Колодцем».
И вот теперь еще одна книга в том же ключе – «Кубик», напечатанная, как и две предыдущие, в «Новом мире».
– Так вот что я хотела вам сказать о «Кубике», – говорила Ф. Г., когда мы пили чай. – Страницы там есть такие – на грани гениальности. Новелла в духе Мопассана – до слез! А девочка и тайна «ОВ»! – великолепно! Он замечательный – ну, как бы это сказать – описатель. Все видишь. Но вот в чем дело. Книга не оставляет впечатления единства. Вдруг я встречаю страницы, где вижу: передо мной – одесский пижон. Он восхищается изысканными парижскими духами, фешенебельными отелями, и я чувствую – ему безумно хотелось бы там жить, быть на месте своих героев. Перефразируя известное изречение, можно сказать: «сочинения писателя – лучший комментарий к его жизни»…
Лучший комментарий… Писатели открывали в своих книгах такие тайники души, такие глубины психики, о которых никто и не догадывался. Вся боль Достоевского, все его сострадание человеку – в его романах. У Чехова – грусть о человеке, который, как он знал, не звучит гордо. А Толстой! Когда Анна едет перед самоубийством по городу, она читает вывески. Помните? Кто еще мог так понять человека? Для этого Толстому нужно было все пережить самому.
А когда Катаев (я не ставлю его в ряд с Толстым – масштабы иные) описывает игорный дом и этот огромный выигрыш, который итальянцы несут через весь город на вытянутых руках, как сомнамбулы, то я вижу восторг – не их ощущения, а восторг писателя, вызванный такой удачей, преклонение перед счастливой случайностью и сожаление, что она произошла не с ним.
Отчего это? Человек не чувствует грани, на которой нужно остановиться?
Он недобрый человек. Помните Ленчей-Козловичей в «Колодце». Они ведь его друзья, ходили к нему в гости. А он дал их портрет, но какой злой. Зубы и улыбка Ленча, моложавое лицо его жены и ее же подагрические ноги. А эта ее неизменная гигантская брошь! – Ф. Г. засмеялась. – Конечно, смешно. Помните: он подумал, что будет, если она не снимет ее, когда пойдет купаться! – Ф. Г. не могла подавить приступ смеха и вытирала слезы. – Смешно! Здорово!.. Но ведь это его друзья, – сказала она, успокоившись. – Конечно, «Святой колодец» – лучшее у Катаева-мовиста. Так он себя назвал? – спросила она меня и не ждала ответа: – Там все впервые, все ново! Я не говорю о формальных признаках – мы не настолько хорошо знаем зарубежную литературу, чтобы судить о новизне формы катаевского антиромана. Но сам Катаев там был нов и удивительно свободен, раскован, как теперь говорят. Вы согласны? Я права, скажите?
Ф. Г. перебирала бумаги в поисках паспорта от часов. В этом доме пропадает все и постоянно: многие вещи потом обнаруживаются в самых неожиданных местах, многие так и не находятся – то ли ждут своего момента, то ли исчезли навсегда. Нужного паспорта нигде не оказалось.
– О, вот интересно! Хотите прочту?
