Ладно, вы этому поверили, но она-то, зная, как было на самом деле, дает вашу рукопись мне с просьбой посоветовать, стоит ли это публиковать! И как после этого верить, что я для нее – родная дочь, мой Алеша – как внук. Я еще могла понять ее отказ от Парижа – страх провала пересилил все, в том числе и мою просьбу помочь показать спектакль французам, – это же важно для меня как режиссера. Но когда я прочла этот стон обиженной овечки, добросовестно зафиксированный вами, выдержать не было сил! Или она действительно способна верить в вымысел, как в истинную правду?..
И вот что я хотела еще вам сказать в заключение. Татьяна Тэсс не решилась делать книгу о Раневской. Почему?
– Я не хочу потерять человека, с которым дружу, – сказала она мне.
– Но, Таня, вы опытный журналист, – увещевала я ее, – член Союза писателей, у вас не один десяток книг, разве вы не сможете написать о Фаине Григорьевне так, чтобы она была довольна?
– Такой книги не может существовать вообще, – ответила она мне грустно. – Сложность характера Фаины по плечу разве что Шекспиру или Достоевскому. Ни тот, ни другой в нашем писательском союзе не замечен…
– Но у меня и мысли не было тягаться с классиками, – начал оправдываться я. – Мне хотелось только рассказать о том, что я видел, что услышал от Фаины Григорьевны.
– Разве вы не высказываете свое отношение к увиденному и услышанному? – спросила Ирина Сергеевна.
– В какой-то степени да, – согласился я.
– Это вас и погубит, – Ирина Сергеевна открыла новую пачку «Беломора». – Хоть я никогда не смогу понять, как взрослый человек мог поверить, что бездомная актриса содержит семью из трех работающих самостоятельных людей?! Даже в самой условной пьесе такая ситуация немыслима, если это, конечно, не театр абсурда…
Я вышел от Ирины Сергеевны в начале двенадцатого. И сразу позвонил Ф. Г.
– Мы встретимся завтра, – сказала она. – У меня Елизавета Моисеевна – она читает мне, и я обливаюсь слезами над вашим вымыслом.
– Мне казалось, вы расценивали это иначе, – начал я.
– Я только констатирую факт, – не дослушала меня Ф. Г. – Пререкаться с вами у меня нет ни малейшего желания. Жду вас завтра после трех.
Мое состояние, моя боль о рукописи, ставшей вдруг чем-то вроде живого ребенка, которому наносят удары, ничего не добавят к портрету героини этой книги.
– Бессонными ночами не измеряется человеческое существование, – сказала Ф. Г. на следующий день, – но они помогают принять решение. То, что вы написали, при моей жизни никогда не будет издано. И поэтому я предлагаю вам свои услуги – сяду за вашу рукопись и отредактирую ее фразу за фразой, страницу за страницей. Пусть она станет вдвое короче, но ваш труд не пропадет даром и он увидит свет уже сегодня. Я сама отвезу его в издательство ВТО и попрошу напечатать вместо той книги, которую я – вот уж в чем я уверена! – теперь никогда не напишу. Срывать с себя одежды в моем возрасте может только сумасшедшая!
– Я не хочу спорить – мы с вами не раз об этом говорили, – сказал я, – но думаю, вам не стоит тратить время на рукопись: из этого вряд ли что получится. Впрочем, разрешите мне подумать.
– Подумайте, – согласилась Ф. Г. – Одно я знаю точно: рукопись об актере может состояться, если она конгениальна ему. Остальное – болтовня. Вернуть вам ее сегодня не могу: попросила прочитать Натэлла Лордкипанидзе. Да и зачем она вам, не пойму. У вас же есть второй экземпляр – копия первого?!
– Мне не хотелось бы, чтобы какой-либо из них попал в посторонние руки.
– Натэлла не посторонняя. Она утром специально заехала ко мне, чтобы прочесть ваш труд. Позвоните мне через неделю – думаю, к тому времени она одолеет его.
Неделю я не звонил. Не было звонков и от Ф. Г.
– Рукопись у меня, – сказала мне Ф. Г., когда я наконец позвонил ей. – Но сегодня «Миссис Сэвидж», а в день спектакля я не веду длинных разговоров.
– Я только заберу папку – длинного разговора не будет, – уверил я.
Но когда я стоял в подъезде, на площадке второго этажа, у знакомой двери, Ф. Г. не открыла мне.
– В день спектакля я не веду разговоров! – услышал я ее голос.
– Отдайте мне рукопись, – попросил я, – я не скажу больше ни слова.
– Не отдам! – решительно прозвучало из-за двери.
Я растерялся. Такого поворота не ожидал никак. Не зная, что делать, нажал еще раз кнопку звонка, но ничего, кроме его одинокого эха, не услышал. В квартире будто все вымерло. Я спустился на площадку ниже. Закурил – на подоконнике заботливо стояла банка из-под крабов с окурками. На часах – четыре. Через час-полтора Ф. Г. поедет в театр – за ней пришлют шофера. Попрошу его забрать рукопись – мы хорошо знакомы.
Словом, стою и курю. Вдруг сверху слышны шаги – с третьего этажа спускается, почему-то минуя лифт, режиссер Сергей Арсеньевич Майоров, у которого мы с Ф. Г. не раз бывали в гостях. Он спускается не торопясь, с хозяйственной сумкой в руках.
– Как дела? – спрашивает он, поравнявшись со мной.
– Закурим?
После нескольких затяжек Майоров спросил:
– Расскажите, что случилось?
Я описал двумя словами ситуацию.
