Татьяна Львовна – чудо! Человек XIX века! Образованнейшая женщина, полиглот, рядом с ней мы все неучи! И поэтесса! Как блистательно она перевела стихотворные пьесы! Один ее Ростан чего стоит! Для меня Сирано может говорить только словами Щепкиной-Куперник И во всем, что она делала, такая утонченность старинной культуры!
Я была несказанно счастлива, когда попала в ее дом, в котором нельзя обнаружить ни одного предмета меньше пятидесятилетней давности. Всевозможные антикварности окружили меня. И коньячные рюмки – таких вы никогда не видели: на длинных-длинных ножках с чуть подкрашенным стеклом чайного цвета. И помешалось в них с наперсток «Наполеона».
Я благоговела перед хозяйкой, изысканной старушкой, миниатюрной и изящной, как все, что она делала. Согласно кивала ей, когда она завела речь об Антоне Павловиче Чехове, его горестной судьбе и одиночестве, что он испытывал в пустом доме, в продуваемой ветрами Ялте, куда его супруге Ольге Леонардовне Книппер все было недосуг приехать.
После третьей рюмки я чувствовала себя достаточно раскрепощенно, от страданий Антона Павловича у меня на глаза навернулись слезы, и я раздумчиво заметила:
– Татьяна Львовна, а ведь Ольга Леонардовна – блядь!
И обмерла от ужаса: сейчас мне откажут от дома!
Но изысканная Татьяна Львовна всплеснула ручками и очень буднично, со знанием дела воскликнула:
– Блядь, душенька, блядь!..
Я смеялся, не предвидя, что рассказ о Щепкиной-Куперник будет последним, который я услышал от Ф. Г. Довольная произведенным эффектом, она смеялась вместе со мной и потом добавила:
– Танька рассказывает это блестяще! Правда, она утверждает, что я при этом еще раскачивалась на стуле, который подо мной угрожающе скрипел, но, клянусь вам, она врет: я этой вредной привычки не имею.
Так вот, Тэсс в качестве рецензента отпадает: позавидует, что не она записала мои рассказы и не сообразила сделать еще одну свою книгу!
Витя Ардов? Он придет в эйфорию, хотя может не прочесть ни одной страницы: просто все, что касается друзей, у него вызывает восторг. Ниночку такой работой загружать нет смысла: она меня так любит, что согласится, если я даже скажу, что Солнце крутится вокруг Земли.
Я перебрала многих и решила: лучше Ирочки (Ирины Сергеевны Анисимовой-Вульф) никого не найти! Она знает меня с детства, с ее матерью, Павлой Леонтьевной, я провела годы, и забота о «маме» и ее семье всегда оставалась для меня главной. Кроме того, она – режиссер, значит, должна уметь видеть вещи со стороны, а сторонний взгляд нам и нужен. И передо мной Ирочка никогда не заискивает и не льстит мне – лучшего читателя нам не найти!
Предложение Ф. Г. Ирина Сергеевна приняла:
– Я еду на субботу и воскресенье в Болшево – там в доме отдыха и прочту все спокойно.
В воскресенье под вечер (так и хочется написать «Москва, 10 сентября, 18 часов 15 минут» – история действительно приобретала все более характер детектива) я позвонил Ф. Г.
– Срочно поговорите с Ириной Сергеевной! – распорядилась она решительно. – Она уже дома и ждет вас. Просила приехать к ней, как только вы появитесь. В любое время суток.
– Ей что, не понравилось! – Я почувствовал в голосе Ф. Г. неладное.
– Она вам все расскажет сама. Поэтому и хочет вас видеть, – услышал в ответ.
Около девяти я был в доме неподалеку от площади, где когда-то стоял собор Александра Невского, от которого к тому времени остались одни мрачные стены. Темный подъезд без лифта, запах кошек и еще чего-то, чем не должен пахнуть жилой дом.
Ирина Сергеевна встретила меня в наброшенном поверх платья халате, разрисованном турецкими огурцами. Она зябко куталась, несмотря на необыкновенно теплый сентябрь, очистила пепельницу, полную мундштуков от «Беломора», и тут же закурила на ходу.
– Я вернулась из Болшева на день раньше, – сказала она, устроившись в вольтеровском кресле. – Читала вашу рукопись весь субботний день и всю ночь. Заснуть не могла. Не смогу спать и сейчас – так меня поразило прочитанное. Боюсь, вы и сами не понимаете, что вы сделали. В вашей книге – человеческий портрет, которого никто и никогда не должен видеть. Вариант уайльдовского Дориана Грея. Сами того не зная, вы сдернули с этого портрета плотную завесу, о существовании которой мало кто догадывался.
Я опешил от неожиданности и не мог сказать ни слова.
– Из театра ей придется немедленно уйти, – продолжала Ирина Сергеевна. – Так не уважать своих партнеров! Разве после этого кто-нибудь согласится выходить с ней на сцену?! Ни о ком ни одного доброго слова! Ни о ком!
– Вы не правы. Фаина Григорьевна о многих говорила всегда с восторгом, – наконец опомнился я, – об Ахматовой, об Осипе Наумовиче Абдулове…
