Письмо написано в сезон, который П. Л. Вульф назвала «лучшим летним делом во всех смыслах». И вот что характерно: как свидетельство успеха «дела» она называет не только полные сборы, когда залы «бывают и переполненными, с приставными стульями», не только «восторги, отзывы», но и редкую возможность для провинциального актера – «повторять пьесы, и они на повторении дают полный сбор».
Талантливый, мягкий, душевно чистый человек, Павла Леонтьевна мечтала о создании труппы единомышленников, актеров, независимых от частной антрепризы, ставящей «во главу угла» кассу, актеров, молящихся одному богу – художественному творчеству. Этой мечте не суждено было сбыться: ни Российское театральное общество, на помощь которого П. Л. Вульф рассчитывала, ни московские антрепренеры, к которым пришлось обратиться за ссудой, не пошли навстречу рискованному предприятию.
Павла Леонтьевна продолжала работать в случайных по составу (хотя и крупных) провинциальных труппах. Радовалась редким встречам с настоящими драматургами и ролями и по-прежнему выступала в «нигде не игранных пьесах, имеющих успех в Петербурге». Сколько же в провинциальной «братской могиле» ролей, сыгранных вдали от Москвы и Петербурга!.. Что осталось от них, даже от тех, что «имели громадный успех»? Случайно уцелевшая афишка, побелевшая фотография, боль актрисы, дошедшая до нас в старом письме.
Ф. Г. достала из шкафа тоненькую книжечку, размером с записную, – «Софья Парнок. Вполголоса. Стихи».
– Посмотрите, какой тираж, а то мои очки, как обычно, куда-то провалились, – попросила она.
– Двести экземпляров! – удивился я.
–Да, да, всего двести штук и все номерные. В магазины они не поступали, и это предмет особой гордости поэта. Софья не собиралась соперничать с лесбосской Сафо и предназначала свои вирши очень узкому кругу – островку среди Москвы. Если бы ее видели, не стали бы спрашивать, торговала ли она ими[18]. Парнок – из последних аристократок. Худая, с волосами, как смоль, гладкими и блестящими, с выбеленным лицом – я всегда завидовала ей и пыталась выяснить, как достичь такого.
Знала она все языки на свете. Мой французский от гувернантки гроша ломаного не стоит. А книжечку эту она дарила подругам, друзьям, знакомым. И мужчинам, конечно.
– прочитала Ф. Г. – А что вы удивляетесь: ее поэзия доступна далеко не каждому – она интимна. И не понимаю вашей улыбки! Интим по-французски, которому вас не учили, значит – внутренний, очень глубокий, узколичный.
