Со времен Комиссаржевской минули десятилетия. Увы, хрюканье и рев, нытье и декламация живучи, они если и поубавились, то не исчезли вовсе с подмостков. Талант Раневской был тем человеческим голосом, которым живет настоящий театр.
– Жизнь – полосатая – это все говорят. И по-моему, верно, – сказала Ф. Г., когда мы пошли по ее любимому маршруту: кинотеатр «Иллюзион» – Вшивая горка. – Лезть в гору – это, конечно, не несчастье, но для меня необходимость: ноги надо тренировать, а то не смогу ходить по сцене.
– Моя недавняя черная полоса, – продолжала она, когда мы взобрались наверх, сели на скамеечку и, отдышавшись, Ф. Г. немедленно закурила, – моя последняя черная полоса началась со смерти Анны Андреевны, потом ушла из жизни «мама» – Павла Леонтьевна, а через год – моя сестра, которая так и не успела привыкнуть к Москве.
С Ахматовой я познакомилась в семнадцать лет. Это значит? Правильно, в 1912 году. Совсем недавно. В Петербурге, конечно. Перед самой поездкой в Париж. Я пришла с букетиком. Анна Андреевна открыла сама и стояла в дверях царственно-красивая, с челкой, остро-угловатая, как на полотне Альтмана, только в другом, не синем платье[20].
Мы поздоровались.
– Что это? – удивилась она.
– Это цветы вам – моему поэту.
– Вы пишете сами? – спросила.
– Никогда не пыталась.
– Но собираетесь писать?
– Поэтов не может быть много, – сказала я.
Анна Андреевна почему-то запомнила мой ответ. Позже она не раз, но всегда к месту просила: «Фаина, скажите свою фразу!» Или по-другому: «Ваша фраза нейдет с головы!»
Мы подружились[21]. Может быть, потому, что тогда она еще не была столь известным поэтом и модным тем более. Но цену себе знала – для поэта это необходимо… И вот что удивительно: училась в гимназии я отвратительно, «удовлетворительно» – мой высший бал, а поэзия и хорошая литература уже тогда стали моим настоящим увлечением. Как я открыла для себя Ахматову – ума не приложу. Может быть, все-таки рука судьбы?
Мы шли с Анной Андреевной из «Эрмитажа» – это уже начало тридцатых[22]. По Миллионной дружно топали солдаты – тогда они назывались красноармейцами, бойцами и командирами. И они громко, с полной отдачей пели:
– Комроты – это что? – спросила Анна Андреевна.
– Это командир роты, – пояснила я.
– Да, поэтично, – улыбнулась она. – А все-таки в этом что-то есть: молодые ребята, здоровые, красивые, просят дать им для веселья пулеметы и батареи. И как просят – заслушаться можно. – И вздохнула: – Мои стихи они никогда петь не будут.
Мне показалось, что у нее были очень грустные глаза.
И не знаю, может быть, это мне запомнилось, может, еще почему-то, но поверьте, через несколько дней, абсолютно импровизационно, без всякой подготовки, когда у Анны Андреевны была Таня Вечеслова, блистательная балерина, лучшая Китри в «Дон Кихоте», и еще кто-то из наших общих знакомых, я села за стол и сказала:
– А между прочим, ваши стихи обожают белошвейки и постоянно распевают их, стачивая наволочки.
Я изобразила, как вставила в иглу швейной машинки нитку, откусив и сплюнув ее кончик, взялась за ручку и, вращая ее, довольно гнусаво запела на шарманочный мотив:
Продолжать мне не дали – Анна Андреевна смеялась до слез.
– Нет, нет, подождите, – настаивала я, – у швейки есть еще одна, самая ее любимая песня!
Взяла другую наволочку и, начав делать крупные стежки – наметку, запела на мотив «Бродяга к Байкалу подходит»:
Это и на вокзалах, и в поездах петь можно – с шапкой…
Но меня никто не слышал – смеялись все, а Анна Андреевна вытирала со щек крупные слезы. При случае она не раз потом просила:
– Фаиночка, швейку! Умоляю.
Январь. Собачий холод. В редакции все озабочены: приближаются траурные дни года, который в честь столетия со дня рождения объявлен ленинским.
– Ну и что вы собираетесь давать 21 января? – спросила Ф. Г. – «Апассионата», что наверняка прозвучит раз десять за день, – не по вашему ведомству.
– У нас – стандартный набор, – ответил я. – Фрагмент из горьковского очерка, «Разговор с товарищем Лениным» Маяковского и «Ленин и печник» Твардовского.
– А нового «Служил Гаврила в Наркомпросе» никто не сочинил?
