На прощание пациенты «Тихой обители» приносят подарки: Ферри и Флоренс – салфетку и солонку с фирменным клеймом клиники, Ганнибал – купленное ему еще в детстве кольцо с надписью: «Да будет свет», Джеф – любимую библиотечную книгу, Пэдди – пуговицу – глаз для медвежонка, которому, по словам миссис Сэвидж, «давно надоело смотреть на мир одним глазом». Для миссис Сэвидж каждый из них равно дорог – в них доброта, выражение любви, признательности. Ее взволновали эти скромные знаки внимания. Укладывая подарки в чемодан, она говорит о значении каждого из них:
– Ферри мне подарила свою заботу, Флоренс – щепотку соли, чтобы я познала суть вещей. Миссис Пэдди – глаз, чтобы я заглянула в самое себя. Ганнибал мне подарил свой девиз: «Да будет свет»!
Так обычно шла эта сцена. И вдруг однажды Ф. Г. мне сказала:
– А знаете, я не должна брать с собой их подарки. Разве мне нужны эти вещи, тем более я знаю, что они все не личные, а казенные, и только добрые побуждения заставили Джефа дарить не принадлежащую ему книгу, а Ферри взять со стола салфетку с надписью: «Тихая обитель». Ведь я уношу с собой только то значение, которое придаю этим вещам, тот смысл, который вкладываю в действия пациентов «Обители»…
Я не мог сразу сказать, так ли это важно для зрителя. Только потом я смог убедиться, что первый финал неожиданно обрел нечто новое.
Он лишился незначительного действия – передачи мисс Вилли одного за другим подарков, но приобрел другое звучание. Уже не видя подарков, мы следим только за ходом рассуждений миссис Сэвидж, ее оригинальными оценками.
Раневская-Сэвидж давала их с затаенным чувством боли, с чуть заметной иронией, направленной только на самое себя. Лишь вопрос мисс Вилли заставлял ее улыбнуться:
– А Джеф? Джеф вам ничего не подарил?
– О нет. Он подарил мне свою любимую библиотечную книгу «Продолжительность жизни обезьян».
Ей трудно расставаться с пациентами «Тихой обители». Они не только стали ее друзьями – она увидела, что нужна им, что может им помочь. Ведь благодаря ей миссис Пэдди, которая уже в течение многих лет не сказала ни одной связной фразы, вдруг заговорила. Вместо почти бессмысленного набора слов, который она произносит в минуты волнения («Терпеть не могу капусту, кадушки, кольд-крем, ревень, сенаторов…»), расставаясь с миссис Сэвидж, она с огромным трудом, заикаясь и запинаясь, проговорила:
– Терпеть не могу все на свете, кроме вас. Вас я люблю. И хочу… И хотела бы, чтобы вы никогда нас не покидали.
Трудно Сэвидж уезжать после прощания с пациентами, каждый из которых признается ей в любви ее же словами: «Возьмите зонт – на улице дождь», «Не сломайте себе шею», «Черт возьми, вы хорошо держитесь в седле». Она не скрывает своих слез, но «так нужно».
И тут наступает второй финал – по замыслу драматурга – один из наиболее эффектных.
Выслушав рассказ миссис Сэвидж о подарках, мисс Вилли предлагает и свой дар – все ценные бумаги.
И что же миссис Сэвидж? Обрадовалась, восхитилась, расцвела улыбками благодарности? Раневская играла все что угодно, только не это. Да, она изумлена, но фразу «Боже, мои деньги» она произносила с огорчением, досадой и даже разочарованием. Еще так недавно она удовлетворенно констатировала, что охота за сокровищами окончилась. А теперь? Все начинается сначала? Впрочем, не это ее интересует в минуты отъезда, не этим она озабочена. Бумаги она небрежно отбрасывает в сторону и, продолжая думать о своем, как бы мимоходом задает вопросы мисс Вилли. В этом разговоре ключ к третьему, основному для Раневской финалу:
– Но почему вы не оставили их себе, мисс Вилли?
– Признаюсь, у меня мелькнула такая мысль.
– Что же вас остановило?
– Я не могла: что бы подумал обо мне Джеф?!
– Мисс Вилли, послушайте меня: это место не для вас. Вам нужно уходить отсюда.
– Джеф мой муж!
– Что?
– Джеф мой муж… И знаете, почему я не взяла эти деньги? Для Джефа я все должна сделать сама. И думаю, вы меня поймете.
Миссис Сэвидж поражена. Джеф, один из неизлечимо больных пациентов клиники, – муж мисс Вилли. Глаза Сэвидж полны горечи, сознания человеческой трагедии.
– И я еще могла считать себя несчастной, – говорит она в смятении и повторяет: – Я могла считать себя несчастной!
Но смятение уступает место решимости. Актриса подводит нас к третьему финалу пьесы. Сэвидж-Раневская сообщает доктору свое новое решение. Сообщает со слезами на глазах, под воздействием всего, что она сегодня пережила, почувствовала, узнала. Ее слова звучат негромко и глухо, в ее голосе нет твердой уверенности в правильности выбора.
– Доктор, я не хочу уезжать. Я не хочу туда. Там я никому не нужна, всем чужая, странная миссис Сэвидж. Здесь я нашла человеческое тепло. Я не хочу туда, доктор.
К этим словам – чрезвычайно важным для роли, по существу, к ее кульминации – Раневская и вела нас, последовательно и настойчиво, через два финала.
Нормальный человек решает остаться навсегда в сумасшедшем доме. Еще один парадокс? На какое существование обрекает он себя? Отказывается от всего? Жертвует собой?
