– Хорошей. У меня сейчас чудный сценарий – сделали Дунский и Фрид, очень опытные и милые сценаристы. Они написали целую андерсениаду!
– Надюша, скажи, ты бываешь у себя в Ленинграде в букинистических лавках?
– Бываю, а что?
– Ты не смогла бы мне купить Монтеня? В Москве его не достать.
– Конечно, Фаиныш. Но ты смогла бы это сделать сама. Разве тебе не хочется снова побывать в Ленинграде? Ты ведь очень любишь наш город?
– Люблю, но сниматься у тебя не буду.
– Почему же?!
– Надя, вот когда ты сидишь здесь, пополневшая, отдохнувшая, спокойная, – я тебя люблю. Но в павильоне… Мне слишком дорого обходится сниматься у тебя, не говори со мной о новом сценарии.
– О, вы не знаете Кошеверову, – сказала мне Ф. Г. – Это только первый заход. Она еще не раз будет атаковать меня, но теперь уж я буду непреклонна.
– Фаина Георгиевна, – спросил я, – а вдруг сценарий в самом деле хорош?
Она погрозила мне кулаком.
– Вы хотите моей смерти? – и, вздохнув, добавила: – Я могла бы сейчас сняться. В хорошей комедии, например. Сатирической. Может быть, это будет напоследок… Но у Кошеверовой – никогда!
Анну Андреевну Ф. Г. вспоминает часто – иногда одной фразой: «Как Анна Андреевна любила слушать „Закат“ Бабеля!» Или: «Она очень смеялась, когда я читала ей „Любовь не картошка“ Саши Черного, и всегда просила: „Почитайте еще!“»
Эти воспоминания приходят всегда случайно, неожиданно – так, как это бывает, когда человек постоянно думает о ком-то близком, ощущает его рядом.
Вчера, когда мы говорили о Чайковском (Ф. Г. считает, что гениальный композитор совершил ошибку, написав оперу на стихи Пушкина, которые сами по себе – музыка), она спросила:
– А вы знаете, кто такой князь в «Дядюшкином сне»?
Я не понял, о чем идет речь.
– Ну как вы представляете себе его прошлое, что он делал в юности, где учился, как проводил время? Анна Андреевна поразила меня, когда сказала: «Да ведь князь – это постаревший Евгений Онегин. Достоевский сознательно написал его так». И она подробно доказывала мне истинность своей догадки: у князя то же образование, он намекает на большую и неудачную любовь, его манеры, костюм – он и сегодня хочет выглядеть «лондонским денди», а разговоры о долгих путешествиях в прошлом? И так далее. Это приговор Достоевского пушкинскому герою. Вот так. Анна Андреевна была удивительным человеком – оригинального и самобытного мышления.
Мы смотрели несколько фильмов с Вивьен Ли. Это были старые ленты, многие из которых умерли, – только «Мост Ватерлоо», где мастерство Ли уже было зрелым, смотрится до сих пор и никого не оставляет равнодушным. Ф. Г. плакала, как ребенок, над трагедией Майры – сентиментальной историей, причем сентиментальной настолько, что порой кажется, будто авторы умышленно, преднамеренно идут на сантименты, как бы доказывая этим: когда играют великие актеры, сентиментальная история становится подлинной трагедией, не поверить в которую невозможно. После сеанса Ф. Г. сказала:
– Я плакала не только над Майрой, я плакала и над Вивьен Ли – здесь уже все вместе. Трагедия танцовщииы на экране и трагедия актрисы в жизни – вот что взволновало меня.
Я вспомнил «Свадьбу» и знаменитую сцену с женихом, когда Настасья Тимофеевна-Раневская голосит: «Я ее поила, кормила, берегла пуще алмаза изумрудного, деточку мою». Мне особенно нравится этот «алмаз изумрудный» – одно из абсурдных сочетаний, которыми так любил впоследствии услащать речь своих обывателей М. Зошенко.
– А в «Свадьбе» – это Чехов или вы сделали? – спросил я Ф. Г.
Она всплеснула руками:
– Голубчик, ну как же так! Чехова нужно знать. Возьмите и немедленно перечитайте «Свадьбу». Да ведь это же общеизвестные вещи!
И потом еще долго возмущалась моей необразованностью. Чехов – один из самых любимых писателей Раневской. Рассказ «День за городом» она считала шедевром русской прозы.
Очевидно, такое отношение к Чехову и вызвало неприятие фильма «В городе С». Здесь коробило все: и «живой» Чехов, появившийся на экране, чтобы творить добрые дела и «изучать жизнь» (в этой экранной жизни он встречает не прототип, а буквального Ионыча, так что задача Чехова-писателя в фильме облегчена до крайности: встретил, поговорил, изобразил), и актеры, играющие рассказ Чехова так, как играют пьесы Островского.
– Чтобы поставить Чехова в кино, нужно иметь талант, равновеликий этому писателю.
Особенно удивило и огорчило Ф. Г., что подобные фильмы-экранизации (и «В городе С.» в частности) вызывают хвалебные рецензии.
– Наша беда в плохом образовании, в низком уровне образованности. У нас очень мало по-настоящему знающих людей, – говорила она.
– Я знаю, сегодня я играла отвратительно. Не спорьте со мной! Вы же не представляете, чем в этом сезоне стала для меня «Сэвидж» – мукой!..
Началось с Ленинграда. На роль Тайта ввели актера, которого Ф. Г. прозвала «рука Москвы». Он суетился на сцене и то и дело спрашивал: «Мама, де деньги?» Именно так: «де» вместо «где»!
