– Куски! Что они решают? Нет, не надо было трогать этот фильм. Пусть бы остался таким, какой есть. Как документ. Документ тех лет, когда люди творили, не зная что. И все «во имя», «во имя». И показывать его время от времени всем, чтобы никто не забывал, во что их превращали!
Вера Петровна вдруг неожиданно рассмеялась, да так, что Ф. Г. замерла на месте:
– Вера, что с тобой? Не сходи с ума!
– Нет-нет, Фуфа! Я просто представила, что я согласилась на свой юбилей. Пышный, с помпой – такой, какой ты обожаешь! «50 лет в искусстве»! Сижу под этим лозунгом, на груди иконостас от «Ворошиловского стрелка» до значков лауреата. И кресло обложено со всех сторон цветами, как гроб. И вдруг в приветствии слышу, что всю жизнь делала не то, призывала не к тому, вела не туда! Разве не смешно?
– Безумно. До икоты, – сказала Ф. Г., не улыбнувшись.
Нас догнала дежурная сестра:
– Вера Петровна, к вам приехали!
У ворот стояла машина. Марецкая подошла к шоферу.
– Ну вот, надо ехать, – сказала она, – у Юрия Александровича недомогание! Ребенку требуется мамочка. Набрал полный театр жен, а когда недомогание, требует меня! Надо ехать.
– Верочка, как же так? – Ф. Г. явно растерялась.
– Ничего, не расстраивайтесь, я скоро вернусь. А на том юбилее я бы нашла что сказать. Не все, что я сделала, можно сбросить со счета. Хотя бы нашу «Свадьбу» – разве ее, Фаиночка, мы кому-нибудь отдадим?!
– Вот вам многоплановость, – сказала Ф. Г., когда машина скрылась. – Печальная очень. Тут все. И болезнь прежде всего. У Веры что-то с головой – видите, она парик не снимает. Ужасный, по-моему. Мне говорили, что врачи обнаружили у нее опухоль в мозгу. Ей, кажется, не сказали, но, видно, она о чем-то догадывается. Знает, что будет операция. И Завадский тоже! Ну зачем дергать человека, если он приехал отдохнуть?! И насчет жен Вера права. Гарем! Вера в нем, правда, чувствует себя старшей – она главная жена Юрия Александровича. Была у него женой Ирина (Анисимова-Вульф), ее он сделал режиссером, потом – Уланова, слава Богу, у нас не танцевала, потом еще и еще, все получали главные роли, двое еще действительно до сих пор в нашей труппе…
Но дело не в этом. Вы не поняли, почему я согласилась идти смотреть эту картину, в которой Вера вовсе не плоха. Картину делали тогда, когда двух Вериных братьев расстреляли, – ну, как бухаринцев, шпионов, «врагов народа», что там еще можно было придумать?! – а младшенькую сестренку, Танюшу, посадили и выслали без суда и следствия по этапу. В этот момент Вера и должна была произносить на съемках все эти слова о прекрасной жизни, благодарить и кланяться…
Юрий Александрович сделал тогда гениальный шаг – может быть, единственный за свою жизнь: увез весь свой театр в Ростов-на-Дону, встал на трудовую вахту, обслуживал передовиков сталинских пятилеток. Укатил из Москвы и сохранил театр, сохранил Веру. Это по его совету она согласилась играть Александру Соколову – роль-то была вовсе не ее, до того ее знали как характерную актрису!
А я ее впервые увидела в кино. Шел «Дом на Трубной», еще немой фильм. И вдруг на экране появляется девушка в косыночке, курносенькая, глазки сверкают.
– Это что за прелесть такая с гусем? – спросила я подруг. – Надо бы с ней познакомиться.
И вот теперь мы в одном театре. С Завадским она прожила недолго – у них сын общий, Женя, режиссер, тоже в нашем театре. Но к Вере Юрий Александрович всегда относится нежно – это достойно уважения. Всю жизнь – вот так выпало – он находится где-то рядом, знаю его как облупленного, а как режиссера ненавижу. И есть, есть за что. И за Веру, наверное, тоже: ведь актрисы все завистливы. Не верьте тем, кто это отрицает. И мне тоже. А в театре мы с Верой даже дружим. Или по крайней мере приятельствуем. Люблю я это слово – полнозвучное! В театре про меня рассказывают всякие глупости, надеюсь, вы не верите им? Будто я пришла как-то на спектакль и объявила: «Все, вступаю в партию!» «Зачем?» – поразились все. «Надо! – будто сказала я. – Должна же я хоть на старости лет узнать, что эта сука Верка говорит обо мне на партбюро!»
Смеетесь? И вы тоже. Ну неужели, вы думаете, я не знаю, что Вера Петровна никогда в партии не была и быть не могла. Да и кто бы туда ее пустил?..
После обеда Ф. Г. легла отдохнуть, а я вышел на балкон – с книгой и своей тетрадкой. Записываю теперь впечатления. Хорошо здесь, тихо. И никогда столько времени на записи у меня не было.
Ф. Г. не спит. Вон подошла к столику, села и тоже стала что-то писать. Меня не окликает. Каждый занят своим. Атмосфера творчества спустилась на санаторий имени Герцена!..
Потом Ф. Г. выходит на балкон и садится в шезлонг напротив. В ее руках две странички.
– Хочу прочесть вам. Слушайте.
