«Помню пышные похороны богатых сограждан, когда днем горели газовые фонари катафалка. И помню ужас, охвативший меня при виде разукрашенных покойников…»
Однажды я прочел несколько записей подряд и подумал: а не получается ли, будто я прихожу к Раневской и она тут же рассказывает мне несколько эпизодов для будущей книги?
Но это было не совсем так. Вернее, совсем не так.
А что, если попытаться, подумал я, записать события одного дня, проведенного с Ф. Г., его хронологию, не вдаваясь в объяснения, ассоциации, изложение фактов предшествующих и т. д. Ведь и без этого, по-моему, каждый день Раневской – совсем не ординарный.
Я выбрал четверг, 19 марта 1970 года. Но мог бы быть и любой другой день.
С утра у меня была запись, я освободился в начале первого и тут же позвонил Ф. Г.
– Когда ко мне ехать? – переспросила она. – Немедленно!
Едва я переступил порог, Ф. Г. сделала большие глаза и поднесла палец ко рту:
– Тсс! Вы приехали на самое интересное: сейчас у меня будут директор театра и его заместитель. Они уже в пути. Сказали, что имеют ко мне деловой разговор и предложение! Как вы думаете, какое? Уж не решили же эти два кита отправить меня на покой? – Она усмехнулась: – Не дамся, и вы поддержите!
Директор «Моссовета», как не раз говорила Ф. Г., Лев Федорович Лосев – единственное за всю актерскую ее карьеру административное лицо, которое Ф. Г. сначала уважала, а потом и полюбила. И называла Льва Федоровича не иначе как «любимый директор», часто вкладывая в этот титул (по обыкновению) изрядную иронию.
Она могла, например, сообщить:
– Вчера любимый директор сделал мне изуверское предложение: просил на гастролях сыграть за месяц десять спектаклей! При этом был так ласков и любезен, что я, старая шлюха, не смогла отказать ему.
Или:
– Завадский выкинул меня из «Шторма» – «любимый» сразу смекнул, чем это грозит кассе, и кинулся его умолять отменить решение. Но я не помню случая, чтобы кому-нибудь удалось оказаться сверху Завадского!..
Лосев приехал со своим заместителем Школьниковым (в отличие от директора – нелюбимым и в быту именуемым Ф. Г. «Шкодниковым»). Широко улыбаясь, он протянул Ф. Г. коробку.
– Боже, что это?! – хлопнула она в ладоши. – Торт? Голубчик, вы же знаете, я – диабетик, мне нельзя. Он, – жест в мою сторону, – не съест. Зачем же мне ломать голову, кто сделает это?
Директор, снимая пальто, смеялся:
– Никаких волнений! Посмотрите на этикетку – это торт специально для вас, он на ксилите.
– Не может быть! – изумилась Ф. Г. – И крем тоже? Тогда скорей, скорей к столу! Я уничтожу его, стану вдвое толще, и вам придется увеличить мне зарплату – платить за двух Раневских сразу!
Директор с замом приехали выяснить, когда Ф. Г. собирается выйти на сцену (после больницы).
– А то нам придется искать на «Сэвидж» дублершу! – пошутил Лосев.
– Я не хочу дублерш, – запротестовала Ф. Г. – Когда я знаю, что есть дублерша, у меня возникает чувство, будто спектакль – дорогой мне мужчина, с которым спит другая.
Лев Федорович со Школьниковым не засиделись: откушав чаю и выяснив, когда Ф. Г. сможет играть «Сэвидж», они отбыли, пообещав сообщить позже точные даты спектакля.
– Не позже, а сегодня же! Это очень важно для меня, прошу вас понять это, – напутствовала их Ф. Г. И, едва захлопнулась за ними дверь, сказала мне: – Если они заговорили о дублерше, то, может быть, я им больше не нужна и следует искать другой театр? Я ведь всегда старалась уйти на пять минут раньше, чем меня бросали. – И тут же, без остановки: – Что мы теряем время?! Мы же решили ехать гулять. Я умру без свежего воздуха.
– В центр, к Большому театру, – попросила она таксиста. – Эти проклятые новые деньги, – говорила она, расплачиваясь. – «Ничего не изменится, цены остаются те же», – трубили газеты и радио. Как бы не так! Раньше дашь в такси на чай три рубля и чувствуешь себя миллионершей. Попробуй теперь сунуть водителю тридцать копеек! Со стыда сгоришь под его взглядом!
Мы вышли в садик у памятника Марксу.
– Знаете, как я зову это чудище? – спросила Ф. Г. – Маркс, вылезающий из холодильника. Да, это уже пошло по городу. Как и мое о Новом Арбате – «Вставная челюсть Москвы». Можно гордиться – выхожу на уровень народного творчества. Вот только обидно, когда тянут у меня беззастенчиво писатели и сценаристы. Тут уж плагиат оплаченный!..
Перейдя площадь, мы поднимались по Пушкинской вверх.
