Это сейчас кажется детской шалостью. А тогда… Затаскали по кабинетам, вспомнили старые горшки… И поехал я лес валить.
– Так вы сидели?
– Да уж, сиживал. Как репа на грядке. Никогда не думал, что придётся. Но, как сказано, не говори гоп, пока не спотыкнешься. Нет, колония – это, конечно, не райский ад, но жить там можно. Зэки меня уважали. Я для них весь блатной резервуар перебрал… Правда, и там были свои закуси… казусы, то есть. Как-то на смотре тюремной самодельности я спел:
Сквозь снег и ветер,
И холод ночной порой,
Меня моё сердце
Зовёт убежать с тобой.
Мне казалось, никто и внимания не обратил. Но на следующий день несколько зэков совершили побег, и меня вызвали к начальнику тюрьмы. Допрашивали с подобострастием. До сих пор не пойму, как у меня все зубы целы остались…
– А вы сами бежать не пробовали? – спросил я, наслаждаясь лёгким, прозрачным пивком, словно бальзам, растекавшимся по горлу.
– Нет. От бобра добра… от добра бугра… не дождёшься, в общем. Досидел до конца, и вышел, как частный человек. Да вот вышел уже в другую страну. В это время как раз перенастройка началась… Гласность, аккредитивы… Кооперативы, то есть. И знаете что…
Он замолк.
– Что? – спросил я.
– Я снова хочу отлить.
И мы завернули в ближайший дворик. Совершая этот манёвр, я на короткое мгновение представил себе, что я самолёт, что я лечу низко над Землёй, кренюсь влево, и деревья царапают меня по брюху.
– Куда же вы в крапиву-то полезли? – удивился Кутепов. – Обожжётесь…
И я плавно приземлился возле трансформаторной будки.
10
– А сейчас, – объявил Виктор Сергеевич, – я вас угощу, пожалуй, самым популярным в России пивом. Или, во всяком случае, одним из. "Балтика" номер три, или, более ласково, "троечка". Четыре и восемь десятых. Замечательное пиво. Оно не считается светлым, поскольку светлым называется "единичка". Хотя по сути светлое, только гуще, насыщеннее, и немного крепче. А это, значит, "классическое". Ничего пиво. Мне нравится. Единственное замечание – у некоторых заводов, и у "Балтики" в том числе, вкус зависит от конкурентного разлива. Так что заранее не знаешь, что покупаешь. То есть, от конкретного, я имел в виду.
Мы шли вдоль бетонных гаражей и ограды какого-то жуткого завода, своими трубами напоминающего пароход. Я чувствовал, как пьянею все сильнее и сильнее. Ноги заплетались, и мне все время приходилось сосредотачиваться на ходьбе, чтобы не упасть.
– Ну так вот… На чём я остановился?
– На освобождении.
– Ага. Ну, из зоны я поехал к себе на родину. Моя мать ещё жива была, но совсем уже постарела. И у неё родилась индейка познакомить меня с дочерью соседки. В моём тогдашнем возрасте уже непривычно… неприлично, то есть, было оставаться неженатым. Ну, стала ко мне захаживать эта девушка. Она была простовата, да и рыхлая чересчур, но, впрочем, и я не худенький… Зато готовила хорошо, и влюбилась в меня по уши, аж в рот смотрела, когда я говорил. А я что-то сомневался. Не ложилась у меня к ней душа. Браки заключаются на тормозах, вот видимо, и чувствовал я, что не моя она половина… С другой стороны, видел, что любит, и позволял к себе заходить. Теперь жалею. Конечно, дура она была страшная… Говорить с ней было не о чем совершенно. Но о мёртвых либо хорошо, либо не о них.
– Что же, снова спели что не то? – догадался я.
– Да. Я опять стал выступать в местном парке. Пел, в основном, старые песни. Ну, которые теперь о главном… И вышло
Скоро ли я увижу
Тебя, любимую мою, в раю…
Так что Дуся умудрилась свалиться в колодец и шею себе свернуть. Он умолк. Из его левого глаза вытекла огромная розовая слеза и замерла в середине щеки. Он шмыгнул носом и одним глотком выпил полбутылки. Остановился.
– Не ругайтесь вы с женой, Василий, – сказал он. – Неправильное это дело.
И мы пошли дальше. Гаражи скрипели и шатались от ветра, а завод курил потихоньку, испуская колечки дыма.
– Понимаете, – заговорил снова Кутепов, – в этом мире есть единственный способ стать счастливым – принести счастье другому. Не помню кто сказал одну умную фразу: "Питайся, чтобы доставить удовольствие себе, но отдавайся, чтобы доставить удовольствие другим". Я очень жалею, что не смог полюбить эту Дусю. Может быть, и стал бы счастлив. И песни мои стали бы светлее. У меня ведь, как правило, из-за моего склероза в строчки проникает какая-то мерзость. А откуда проникает? Из той же головы. Значит, очень там много грязи… – он вздохнул и посмотрел на меня. – После смерти Дуси поехал я снова в Москву…
Я поставил пустую бутылку в центр огромной красивой клумбы, завершив композицию.
– Это… – промямлил я. – Виктор Сергеевич, а я вот что-то не врублюсь… Сейчас день или ночь… И где мы вообще?
Кутепов пожал плечами:
– Наверное, лучше об этом не думать. Я уже несколько месяцев как не контролирую…
Я напряг глаза, пытаясь навести резкость, и увидел впереди силуэт Останкинской башни на фоне здания СЭВ… ну, того, где сейчас мэрия, похожего на раскрытую книгу… С какой точки могла быть такая перспектива? Мозг отказывался работать, тихо урча… Окончательно сбил меня с толку Кремль, оказавшийся справа, за Крымским мостом.
