Я махнул рукой и побрёл за Кутеповым, надеясь, что пиво в этом мире где-то ещё есть.
11
И действительно, очередной киоск оказался совсем неподалёку. Он подкатился к нам, зазывно качнулся и подставил Виктору Сергеевичу окошечко. Тот, справляясь с нарушенной координацией движений, извлёк из кармана новую сторублёвку и сунул продавцу, невидимому за рядами бутылок пива, которыми были заставлены изнутри все стекла киоска.
– Благодарствуйте… – произнёс Кутепов продавцу, принял две бутылки и подошёл ко мне, на ходу работая открывашкой.
– "Клинское светлое", – пояснил он. – Тоже четыре и восемь. Вот это я называю настоящим светлым пивом. Правда, тоже от разлива зависит. Ещё, кстати, бывает непростительное… непастеризованное, то есть, с красным уголком на задней наклейке. Хранится меньше, но заметно вкуснее…
Я отхлебнул. Мы снова побрели, как мне казалось, в первом попавшемся направлении, и я уже даже не пытался опознавать местность, сосредоточившись только на том, как бы случайно не получить асфальтом по морде.
– А Москву я тогда не узнал… – продолжал свой рассказ Виктор Сергеевич. – Барыги какие-то, дефициты, матюки на всех углах… то есть, митинги, я хотел сказать. Я тут первое время всё по пивным ошивался. Потом случайно встретил того самого хмыря, с которым мы в своё время стандур… осторожно, там яма… сотрудничали. Он предложил мне снова работать с ним. Поначалу я отказывался. Сказал, что хотел бы выступать на большой эстраде… Но он мне втолкнул… втолковал, что теперь все эти хмыри и есть эстрада. Что они теперь маньчжуры и просердю… продюсеры. Я говорил, что не смогу, что у меня с памятью непорядок, но он придумал вот что – объявить меня королём экспорта, мастером импорти… фу ты, импровизации. Короче, сказал, пей, что хошь, лишь бы хорошим голосом, а мы уж найдём, под каким соусом поддать. И я запел. В конце концов, надо есть, чтобы жрать, а не жрать, чтобы есть… Бабки мы стали собирать не хилые. Я уж и не сдерживался в своих этих… импровизациях. Как поётся, так и пел. Людям нравилось, как я песни перевираю… Но начиная с некоторых пор меня стала мучить мысль, что от моих песен страда страннеет…
– Обль… простите? – булькнул я, забыв отнять бутылку от губ.
– Страна страдает, я хотел сказать. Бардак я генерирую своими вариациями… К примеру, спел я
И вновь продолжается бой,
И сердце тревожит в груди,
И Ельцин такой молодой,
И юный Гайдар впереди…
Ну и что вышло? Понимаете? Ельцин стал президентом, постарел и сердце у него, сами знаете… А ещё хуже было в тридцать девятом, когда я пел про Хас-Булата:
Хас-Булат удалой,
Что ж ты бросил коня…
Фу ты, блин… – Виктор Сергеевич потёр лоб, взглянул на меня осоловевшими глазами, снова набрал воздуха и запел:
Хас-Булат молодой,
Где же цапля твоя…
Да ёлки же палки! – Виктор Сергеевич отпил немного пива и сосредоточился:
– Сейчас, сейчас…
Хас-Булат удалой,
Бела сакля твоя,
Но с казной золотой
Я застукал тебя.
Вот мой конь, вот кинжал,
Вот винтовка моя,
А теперь я тебя
Пристрелю из ружья.
Хас-Булат удалой,
Чёрна сакля твоя…
Под чинарой густой
Мы схороним тебя.
Он допел. Мы опустились на бетонный бордюр.
– И к чему это? – спросил я, стараясь не закрыть глаза, веки которых вот-вот должны были слипнуться.
– Насчёт чинары и казны – не знаю, – ответил Кутепов, – а то что после этого Бедный Лом обстреляли, и он почернел – это точно. Странно, однако, что сам Хасбулатов жив остался… От всех этих вещей я стал пить ещё сильнее. Но выступать не бросил – уж больно денежное дело было, по меркам тех лет. Как говорится, куй железо, пока ни при чём…
Он умолк. Я перестал сопротивляться вялой неге, обнимавшей моё тело, закрыл глаза, откинулся назад, на траву, и расслабился. Я понял, что сейчас засну, и ничто мне не помешает – ни тяжёлое дыхание Виктора Сергеевича, ни скрежет гусениц по асфальту, доносившийся откуда-то сбоку, ни грохот взрывов, прилетающий вместе с ветром издалека.
– А дальше случилось то, о чем я больше всего в жизни жалею… – покачивался совсем неподалёку от моего уха мягкий бас Кутепова, – Можно было предположить… Двум смертям не бывать, а третьей не миновать… В то время я сильно задумался над своей способностью менять есвес… естев… естественный… А, Женя, вы спите… Ну, ладно…
Он ещё побормотал немного и упорхнул вверх, за пределы моего сознания.
12
Оно стучало громко, отрывисто, словно большой дракон щёлкал по асфальту своим тяжёлым кожистым хвостом. Стук был ритмичным, он не замедлялся и не убыстрялся, просто становился то яснее и отчётливее, то слегка приглушался, удаляясь в темноту.
Впрочем, уже было не так темно – веки пропускали снаружи свет, и я начал понимать, что стучит вовсе не дракон, а Солнце внутри меня. Оно гнало кровь по моему телу и отдавалось в ушах напряженным пульсом.
Я очнулся. Меня окружали высокие берёзы, шелестящие о чем-то своём в струях приятного прохладного ветра. От лежания на траве болело горло и ныл радикулит в спине. Я привстал и попытался найти глазами Кутепова.
