— Тимур, слушай. — Она села на стул напротив и, вцепившись двумя пальцами в корешок его книжки, потянула на себя. — Нам нужна твоя грубая мужская сила. Нужно дров наколоть.
Он поднялся, аккуратно заложив страницу сложенным вдвое тетрадным листком, и пошёл к поленнице. Сабрина задумчиво смотрела Тимуру вслед, как будто видела его в первый раз.
В аудиториях института Тимура тоже никто не замечал, пока в конце первого семестра не выяснилось, что он — единственный, кто смог составить конкуренцию отличнице-Сабрине.
Тимур сидел всегда за последней партой, тихонько перелистывал лекции и, говорят, даже иногда здоровался с одногруппниками. Но очень тихо.
Тая с Венкой хихикали за его спиной — он не умеет разговаривать. Парни его не замечали, не со зла, а понимая, что так будет проще всем. Преподаватели сдержанно хвалили. Сдержанно, словно бы сомневались, существует ли он на самом деле. И исподтишка обводили аудиторию взглядом, называя его фамилию — вдруг всё же посчастливится узнать, какой он из себя. Но Тимур не поднимал головы, даже когда к нему обращались.
Маша поднялась по крутой деревянной лестнице и стукнулась в спальню парней. Ей никто не ответил. Света, который лился из коридора, едва хватило на половину лестницы, и теперь Маша в кромешной темноте шарила руками в поисках дверной ручки.
— Кто здесь? — послышался приглушённый голос из комнаты.
— Это я. Можно с тобой поговорить? — попросила Маша.
Дверь открылась. Света в спальне и правда не было, но её глаза успели привыкнуть к темноте, так что она различила тёмно-синий прямоугольник открытого окна, из которого тянуло свежестью, и чёрный силуэт.
— Лев… э, я на счёт Тимура. — Она боком протиснулась в приоткрытую дверь и едва не сшибла с тумбочки бутылку с водой — та опасно закачалась.
— Проходи, — угрюмо, видимо, понимая, что от Маши ему деваться некуда, буркнул Лев, на ходу подхватывая бутылку, и сел на кровать. — Знаешь, я, наверное, уйду.
Она опустилась на соседнюю. В темноте не видно было глаз и выражения лица. В темноте она только могла слышать его тяжёлое дыхание. Действительно тяжёлое, будто каждую секунду у него перехватывало горло и не хватало воздуха.
— Куда уйти? — не поняла Маша.
Идти со стационара было особенно некуда, только в одну сторону. Если сможешь правильно выбрать направление, то часа через три окажешься на грунтовой деревенской дороге. Там ходит автобус — раза два в день, а иногда — и раз в два дня. Очень повезёт — доберёшься до станции, а там, смотри, ещё пять часов на электричке. Это уже и не много, если вспомнить, сколько пришлось топать по бездорожью.
— Уйти, — вздохнул он снова. — В смысле, из института. Всё равно выгонят.
— Да почему выгонят? — быстро заговорила Маша. — Ты же не виноват. Это всё… знаешь, мы тут думаем…
— Да нет, — перебил её Лев. В темноте он махнул рукой и откинулся к стене. В такой странной и, наверное, не особенно удобной позе, снова вздохнул. — Не из-за него. Просто мы не нашли ни одного объекта. Я не умею слушать кольцо. Ничего не выходит.
Он потянулся к тумбочке и, прежде чем Маша успела вставить хоть одно утешительное слово, подал ей фотоаппарат. Пиликнула электронная мелодия, и Машины руки озарил бледный зелетоватый свет. Она задумчиво просматривала фотографии одну за другой и не находила, к чему придраться.
— Не пойму… — Она потёрла слезящийся глаз. — Что здесь не так? Вроде бы всё в порядке.
Зелень на фотографиях никак не вязалась с похоронным лицом Льва. Маша не могла рассмотреть мелких подробностей, но ей казалось, что вот за теми липами притаилась Демонова Дыра, а песчаный склон на следующем снимке — и есть край Обвала.
— Ничего, дай сюда. — Он как будто пожелал убедиться, что сам не просмотрел важную мелочь. — Ты что, не знаешь? Аномалии невозможно снять. Фото через какое-то время сами собой засвечиваются. А если не засветились, значит, просто пейзажик живописный запечатлел. Ясно теперь?
Маше ещё никогда не было так ясно. Она кивнула.
— А послезавтра утром нужно сдавать отчёт. У меня ничего нет.
— Ну подожди, есть же ещё завтрашний день. Можно попробовать… — сказала Маша, на самом деле не представляя, что тут вообще можно поделать.
— Бессмысленно. Да и Тимур это понял. Потому и ушёл, наверное.
В тишине за открытым окном шумели деревья. Дождь уже кончился, и в темноте надрывалась одинокая птица.
— Так ты знаешь, где Тимур? — Маша склонилась вперёд, упёрлась локтями в колени.
В темноте её собеседник дёрнулся — то ли согнал комара, то ли передвинул затёкшую ногу.
— Ну да, я же сразу сказал. Он, скорее всего, пошёл к дороге.
— Ты сказал Горгулье?
— Да сразу же.
— А она? — замирая от собственных слов, Маша прислушалась к шагам на первом этаже. Там громко скрипели половицы.
— Не знаю. Кажется, она не поверила, что он сам сможет выйти из леса. Короче, я не знаю.
