Двойственное существование поэтических произведений приводит к ситуации лицемерия. Сфера ясности и очевидности оказывается целиком скомпрометирована. Человек теряет уверенность во власти очевидности. Здесь возникает искушение: либо самодисциплиной и законодательными мерами обуздать обыденный язык и вернуть его к сфере ясного смысла, либо описать эту сферу «научно», то есть извне, в качестве некоторой «идеологии», подлежащей демистификации. И то и другое решения предполагают возможность выхода за пределы ясного смысла и очевидности. Философ осуществляет этот выход в страдании. Критик осуществляет его через научную теорию. Однако сама очевидность страдания апеллирует к определенной сфере ясного смысла, установленной Сократом. Что же касается науки, то она всецело базируется на системе очевидностей: на очевидности предпосылок и на очевидности доказательств. Тем самым ученый абсолютизирует некоторый частный сакральный прообраз мира, определяющий взгляд некоторой элиты, к которой этот ученый принадлежит. Но даже любая степень отказа от очевидности (марксизм, фрейдизм, структурализм и т. д.) принимает все же очевидность цели, если не средств. Любые определения движутся в пределах, очерченных сакральными прообразами мира. Нельзя отречься от очевидности, ни вернувшись в нее извне, ни замкнув ее псевдонаучной системой.
Очевидность восстанавливается творческим актом. Творческий акт не отрицает очевидность. Он лишь ликвидирует те разрывы и темноты, которые заставили в ней усомниться. Творческий акт всегда движется в узком пространстве обнаруженного разрыва. Достижение «общего взгляда» на сферу смысла, на которое претендует философия и философизированная наука, разоблачается творческим актом как иллюзия, вызванная ситуацией лицемерия, бросающей тень на всю сферу ясности. Но если можно на все бросить тень, то это не означает, что на все можно пролить свет. Сомнение разрешается устранением конкретной вызвавшей его причины.
Результат творческого акта – новое поэтическое произведение – не обладает сам по себе очевидностью. В том числе очевидностью прекрасного, истинного, доброго и т. д. Структура этого результата должна быть, однако, такова, чтобы на профаническом уровне она нарушала все условности предыдущей поэтической традиции, взятой как совокупность некоторых вещей в мире. Под условностью имеются в виду отличия данного поэтического произведения в качестве вещи от того фрагмента повседневного мира, сакральным прообразом которого это поэтическое произведение призвано служить. Такие отличия – условности – обнаруживаются в результате рассмотрения поэтических произведений на профаническом уровне.
Творческий акт представляет собой, таким образом, кенозис, то есть нисхождение сакрального прообраза в профаническое, и через это нисхождение сакрализацию самого профанического.
Кенозис противостоит философскому созерцанию как иной способ сакрализации профанического. Кенозис подразумевает включенность в историю и снятие лицемерия посредством создания новых форм существования.
Кенотический анализ как рассмотрение культуры в качестве области совершения кенозиса противостоит философскому анализу. Начиная с конца XIХ века европейское искусство отказалось от иллюзии единства и самоочевидности интерсубъективных представлений визуального пространства (живопись), действительности как сферы действия (литература), эмоционального мира (музыка) и т. д. Современное искусство представляет зрителю не очевидное, а очевидное, поставленное под сомнение. Современное искусство сопоставляет исторически унаследованную форму с историческими условиями ее профанического существования: экономическими, социальными, психологическими и т. д. Философия же в наше время все еще цепляется за иллюзию единства профанического мира. Поэтому философия остается пассивной перед лицом перемен.
Кенотический анализ отказывается от образа философа, погруженного в профаническое и в то же время созерцающего его извне как ориентир для своего мышления и действия. Кенотический анализ отказывается от трансцендентализма. Он не ищет трансцендентальных условий для понимания времени, истории, искусства и т. д. Кенотический анализ ищет условий для творческого акта, формирующего историю, искусство и т. д. Для творческого акта, формирующего само время, эти условия – практические условия, лежащие, впрочем, в сфере «внутреннего». Но не «вечного внутреннего» философии. А такого «внутреннего», которое устанавливает свою связь с «внешним», или, иначе говоря, с вещным аспектом существования той сферы ясного смысла и очевидности, с которой это «внутреннее» соотносится. Кенотический анализ рассматривает страдание и добродетель как такое практическое условие существования философии. И тем самым расчищает путь для новой области исследования: области корреляции между «внутренним» и «внешним», осуществляющейся во времени и посредством времени.
Статья печатается в сокращенном виде
Игорь Суицидов