Закон противостоит морали, лишь частично совпадая с нею. Закон противостоит морали в двух отношениях: во-первых, он дает возможность совершиться тому, что мораль полагает злом, и, во-вторых, он противостоит совершению того, что мораль полагает благом. Закон не обладает тотальностью морали. Закон устанавливает то, чего не следует делать, не указывая того, что делать следует. Закон формулируется чисто профанически. Он предполагает одинаковый подход к поступкам, продиктованным различными причинами, и игнорирует различие в мировоззрении людей, попавших под его действие, а также их собственное представление о благе и о зле. Закон, таким образом, является первым обнаружением результата творческого акта в качестве элемента внутримирского целого. Чисто профанической природе закона не соответствует никакая сфера очевидности, и закон не преддан ни в каком сакральном прообразе мира. Напротив, в той мере, в которой закон отождествляется с моралью, становится необходимым творческий акт, с тем чтобы мораль отступила и закон выявил себя как таковой.
Закон представляет собой предпосылку всякого подлинно творческого акта. Ибо своей профанической сформулированностью закон противостоит всякой очевидности. Закон предполагает возможность действия, которое, будучи глубоко возмутительным, с точки зрения морали (то есть по своему сакральному смыслу), оказывается вполне совместимо с законом (то есть с определенной системой профанических критериев). И, с другой стороны, закон очерчивает профанические границы сферы раскрытого смысла, которые невозможно переступить иначе, как в творческом акте. Закон тем самым устанавливает по ту сторону очевидности и понимания не бесструктурное «ничто» философии, а структурированное поле возможностей. Философия трансцендентальна. Закон является знаком трансценденции. Закон – свидетельство того, что профанической сфере не присуще единство смысла, которого ищет философ. Профаническая сфера полна разрывов в понимании и областей полной темноты. Единство греческого полиса и предполагаемое единство европейских наций составили социологическую базу для многовекового философского заблуждения.
Единство понимания и очевидности присутствует вне сакральной сферы, то есть вне сферы культуры – наследницы культа. Одно только искусство, будучи хранилищем и фиксацией ясности и очевидности, дает орудие для мышления. Понятийное мышление, которым одно время так гордилась философия и еще теперь гордится наука, основывается на искусстве, поскольку понятийные определения очерчивают в профанической сфере пределы того, что было раскрыто в сфере сакральной. Отсюда видно, что профаническая рядоположенность сфер ясности и очевидности означает принципиальную разорванность профанической среды. Герменевтика наталкивается здесь на непреодолимые преграды. Философ не в силах всем пафосом своего страдания и всем усилием своей добродетели придать единство тому, что на деле лишено единства. Он лишь порождает ситуацию абсолютного лицемерия в своей попытке остановить время. Там, где философия заменяет искусство и культуру, а мораль заменяет закон, творчество становится невозможным, и время овладевает людьми и порабощает их независимо от их знания и воли.
Закон есть знак трансценденции. И как таковой он делает творчество не только возможным решением, но и единственным. Иначе говоря, закон признает одну только власть – способность быть полезным. Только новая орудийность, обещающая новую уверенность в успехе, может сама рассчитывать на успех. Господство без служения оказывается невозможным. Этим человек «искусственного желания» отличается от человека «высшего природного желания» – сверхчеловека Ницше. Человек «искусственного желания» открывает его всему и всем как возможность для каждого. Он «открывает дверь», а не закрывает ее.
Закон, разумеется, не следует понимать внеисторично, как «естественный закон». Таково философское понимание закона. Закон не следует также отождествлять с исторически сформировавшейся моралью в духе «исторической школы». Закон историчен, но его историчность состоит в его постоянном очищении от морали и выявлении в качестве «естественного», то есть чисто профанического закона. Иначе говоря, с каждым обнаружением новой сферы смысла и, следовательно, новых возможностей понимания слова (соответственно, жеста, поступка и т. д.) это новое понимание должно быть учтено с тем, чтобы его определение осталось чисто профаническим. Это требование относится не только к закону, но и ко всем областям речи, которые стремятся остаться чисто профаническими: бюрократический язык, язык газеты и т. д. Все эти разновидности языка узнаются именно потому, что они стремятся остаться нейтральными по отношению ко всем известным способам понимания. Естественно, что при обнаружении нового способа понимания нейтральность этих областей языка оказывается под сомнением и требуется их новое переформулирование.