Многообразие традиций – это первое, с чем сталкивается человек, входящий в культуру. Этого многообразия невозможно скрыть никаким конформизмом. Любая ортодоксия всегда ссылается в своем вероучении на ереси, которые удалось победить. Она просто не может изложить иначе свои принципы и обнаружить свою рациональность. Тем самым слушатель и читатель ортодоксальной речи немедленно оказывается в средоточии интеллектуального противостояния.
Для человека, следовательно, возникает необходимость выбрать между противоречащими друг другу доктринами. Этот акт выбора может быть, конечно, актом произвола или актом простого принятия одной из традиций. Но такой выбор не дает человеку ни внутренней уверенности, ни доверия окружающих, ибо на нем лежит печать субъективного волевого усилия. Такой выбор является поэтому актом лицемерия, актом, лишенным искренности, невольности. Далее, можно принять то, что предлагается традицией, в предположении, что люди прежних лет не зря выбрали то, а не это. Но подобное решение требует либо слепой покорности, что тождественно предыдущему, либо поиска причин, по которым люди осуществляли и продолжают осуществлять свой выбор. Но такой поиск причин уже должен быть основанием и поводом для создания некоторой новой теории.
Для того чтобы найти основание для принятия или отвержения существующих теорий, следует найти ту точку их рассмотрения, которая от них независима. Ведь полемика между самими этими теориями развивалась и развивается в уже утраченном историческом пространстве. Каждая из этих теорий, обладая целостным взглядом на мир и собственной антропологией, обосновывает саму себя, и поэтому ее принятие или отвержение представляется делом вкуса. Убедительность теоретической аргументации с течением времени утрачивается, и интерес переносится с вопроса о том, каковы аргументы за или против теории, к вопросу о том, что делает или, точнее, некогда сделало эти аргументы убедительными. Тем самым истина ищется уже не в самих аргументах, а в том, что вне них, – в причинах их принятия или отвержения. Этот интерес, однако, может быть только историческим. Философ же не может им руководствоваться: он исходит из своей ситуации здесь и сейчас.
Оглядывая со своей внутривременной позиции историю всех прошлых учений, философ, естественно, оказывается во внешнем по отношению к ним положении. Он может судить о них либо как о предикатах самих вещей, либо как о мнениях людей – в любом случае как о чем-то чисто мирском, предметном. Вместе с тем, обозревая их подобным образом и будучи скептичен по отношению к ним, философ оказывается тем самым просто человеком, не обладающим никаким специфическим статусом. Философ продолжает быть профессионалом, знающим то, чего не знает обычный человек с улицы, но вместе с тем он лишается того антропологического статуса носителя истины, который соответствует каждой из наличных теорий и традиций. Отсюда возникает известный философский миф о чистой повседневности, об искренности как о достоинстве простых людей, о внутреннем родстве между истинным философом и народом. Этот миф распространяется и на историю. Вся исторически сложившаяся культура с ее тщательно разработанной системой статусов кажется философу делом тщеславия и продуктом порока. В уклонении от простоты и естественности нравов философ видит негативные стороны человеческой природы. Он осуждает тем самым всю историю человечества и мыслит эсхатологически, то есть стремится вынести начало истории в ее финал, а себя полагает в той предельной точке разрушения первоначальной добродетели, из которой эта первоначальная добродетель только и становится окончательно видна.