Соответственно двойному характеру критики утопического мышления антиутопический проект также оказывается двойным – и также оба его варианта осознают себя как противоположные друг другу. С одной стороны, протест против дереализации реальности приводит к требованию «разоблачить» обман, в котором живет философия. Этот проект оказывается, однако, снова двойным: с одной стороны, упраздняется «идеальность» и, с другой стороны, упраздняется реальность как нечто, противостоящее идеальному. И, во-вторых, протест против опредмечивания идеального как бы «удваивает» реальность, делая ее в то же время идеальной. Эти варианты становятся яснее, если рассмотреть их исторические варианты.
Как известно, уже классическая утопия эпохи Просвещения обнаружила в себе некоторую амбивалентность, которую можно заметить и у Вольтера или Свифта. Однако окончательную двусмысленность утопический проект приобрел у романтиков. Фауст стремится «остановить мгновение» с помощью нечистой силы и строит «светлое будущее», долженствующее стать его могилой. Любую идеальность у романтиков сопровождает «материальное» – как демоническая тень. Демоническое порождает и реальное, и материальное – и рыцаря, и его слугу, но само демоническое есть лишь вечное раздвоение, которое не позволяет соединить себя иначе, как в чистом созерцании по ту сторону всяких возможностей исторического – в том числе и утопического – действия, как это имеет место у Гегеля. В своем пределе идеальное совпадает у романтиков с реальным: Нирвана тождественна Сансаре, хотя между ними и остается необъективируемое различие (Кьеркегор). По существу, эта интуиция продолжает действовать и позже в философии Хайдеггера и Витгенштейна. Критерием принятия этого взгляда на мир является отказ от проектирования утопии, от речи, в которой оно совершается, – поддержание молчания. Здесь идеальное оказывается бесконечно – абсолютно – далеким от реального именно потому, что между реальным и идеальным оказывается невозможным установить никакого различия. Сама реальность становится абсолютно недостижимой утопией.
Вторым вариантом является, как уже было сказано, снятие дистанции между реальным и идеальным, предполагающее одновременное «преодоление» реальности и «разоблачение» идеальности. Характерным в этом отношении является марксизм. Вопреки часто встречающемуся мнению, марксизм является не утопическим, а как раз типично антиутопическим интеллектуальным движением. Теория Маркса возникла из полемики с французским утопическим социализмом и запрещала своим последователям всякое проектирование будущего. Будущее в марксизме не создается – оно «наступает». Его наступление осуществляет себя как военное наступление, как атака сил историчного движения, которые марксизм развязывает, которым он дает дорогу. Марксистские партии и интеллектуалы становятся медиумами той сокрытой реальности, которая соединяет реальное и идеальное, – через них эта скрытая реальность обнаруживает себя. Но не в том смысле, что она оказывается созерцаемой и поддающейся описанию, как это было в классической утопии. Скрытая реальность лишь действует, осуществляя себя, постоянно продолжая оставаться скрытой, в том числе и от тех, через кого она себя осуществляет.
Марксизм сохраняет, впрочем, хотя бы в своей классической форме, утопическую надежду на раскрытие истины в конце истории. Более современные течения, ориентирующиеся на критику идеологии, полностью отбрасывает эту надежду: высшим состоянием сознания для них является не созерцание, а «выражение», манифестирующее себя в смехе, слезах, в прямом действии, в параноидальном или шизофреническом бреде. Силы бессознательного, или космическое переживание, или витальное начало и т. д. раскрываются, таким образом, непосредственно, минуя всякое «представление», то есть всякую теорию. В этом раскрытии, впрочем, еще сохраняется утопичское измерение, ибо скрытая связь между топосом и у-топосом хотя и не дается созерцанию и, следовательно, перестает быть коммуницируемой, все же изнутри «переживается» в некоем внутреннем состоянии, о котором можно сказать, что оно является как бы персональной утопией.